Этот мигающий свет и заметил случайно почтовый чиновник, внезапно очнувшись от тяжелого сна. Ему снилось, что у него болит горло, что он лежит у себя дома, в постели, обливаясь липким потом, изможденный и обессиленный, с тоскливой безнадежностью на сердце. У кровати стоит мать и тихо, плачет.
«Сейчас придет доктор! — говорит она. — Вот сейчас придет!»
Но Дафину безразлично: он знает, что все равно умрет.
Наконец в комнату входит доктор. На нем белый халат и начищенные сапоги. Нет, это не доктор, это полицейский пристав! Он улыбается, склоняется над постелью и начинает гладить влажной рукой по лицу, по губам. Дафину хочется кричать, плеваться, но он молчит и дрожит как в лихорадке.
«Ты коммунист? — спрашивает пристав. — Скажи: ты коммунист?»
«Нет!»
«Я ничего тебе не сделаю, — уговаривает пристав. — Скажи только: ты коммунист?»
«Нет! — в отчаянии шепчет он. — Я не коммунист!»
Пристав снова начинает гладить его влажной, отвратительной рукой по лицу, улыбается и хочет прижать его к себе. Дафин чувствует, как гнусная рука шарит по груди, спускается ниже… Вдруг он догадывается, что все это сон, делает усилие и просыпается.
Дафин не сразу успокоился, долго еще у него дрожали пальцы. Он посмотрел на яркие звезды, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Но это не помогло утолить мучительную жажду, иссушившую горло. С большим трудом он собрал во рту немного слюны и проглотил ее. Спина ныла от корявых досок. Он сел. Было совсем темно и тихо, как в пустыне. Лодка плавно покачивалась на волнах. Значит, снова поднялась утихшая было волна? Не предвещает ли она ветра? Но парус, как тряпка, висит на мачте, закрывая часть неба. Может, прежде чем лодка сдвинется с места, пройдет еще много дней, дней голода и жажды под палящим солнцем, дней тяжелых раздумий…
Именно в этот момент он и заметил огонек. Что это — маяк или далекий корабль? Он напряженно всматривался вдаль, но не мог понять. Тогда, машинально протянув руку, он затормошил капитана за колено. Капитан разогнул ногу и поднял голову.
— Ты что? — хрипло спросил он.
— Что-то светится там.
— Где? — спросил капитан дрогнувшим голосом.
— Вон там… Перед носом лодки…
Капитан сразу увидел мерцающий огонек. Он так сильно сжал руку шурина, что у того пальцы хрустнули.
— Молчи! — глухо сказал он.
— Что это такое? — шепотом спросил молодой человек.
— Молчи, тебе говорю! Лежи и молчи!
Капитан понял, в чем дело. «Но никто другой не должен этого знать, — решил он. — Никто, даже шурин. И чего он все еще торчит на носу и таращит глаза? Караульный может заметить, обернется и тоже увидит огонек».
Капитан железной хваткой взял шурина за локоть и стянул на дно лодки. Тот долго сопел и беспокойно ворочался на месте. Как бы не заговорил вдруг в шурине чужой голос, не свой, родственный, а ихний! Чего доброго, проболтается!
А вдруг открыто перекинется к ним? Как он ни слаб, но с ним противники станут сильнее, а он лишится последней опоры.
Капитан долго прислушивался, но молодой человек вскоре затих, словно прирос к месту, задышал мерно и спокойно.
Капитан снова посмотрел на огонек, то вспыхивающий, то гаснущий далеко впереди лодки. «Непривычному глазу не разглядеть его, — думал он. — Для этого надо иметь морской глаз». Они ни в коем случае не должны заметить огонек. Главарь знает маяки и сразу догадается, что это светит варненский. Но почему маяк Варны оказался напротив лодки, если они прошли мимо него вчера вечером, а потом еще долго плыли на северо-восток? Все ясно — лодка движется на юг! Хотя и очень медленно, но она спускается на юг, туда, откуда они выехали!
Нет, они не должны знать об этом! Они не должны знать, у каких берегов находятся! Нет ничего хуже, как заблудиться и не знать, где находишься!
Капитан заснул лишь под утро, когда небо стало светлеть. В двенадцать часов караульный сменился. Иностранец молча сполз на дно, а его место занял печатник. Размяв плечи, он стал оглядывать горизонт.
Капитан затаил дыхание. Не увидит ли он огонек? Может, лучше заговорить с ним, попытаться отвлечь его внимание? Да, пожалуй.
Он уже приподнялся потихоньку, но пересохший язык не поворачивался во рту. Нечего было сказать, да и сил не было. Страшная слабость лишила не только голоса, но и воли.
Осмотрев горизонт, печатник спокойно повернулся к корме. У капитана отлегло от сердца. Караульный явно не заметил маяка. А если и заметил, то не придал этому никакого значения.
Капитан не стал бы волноваться, если б знал, какие слабые у печатника глаза. Он испортил их постоянно отравленным воздухом типографии.