Когда он разделся совсем, обнажилось еще несколько таких же шрамов — на пояснице и даже на ногах. Все тело было исколото, словно служило мишенью.
Только Стефан знал, что означают эти шрамы, но и он видел их впервые. Лицо его помрачнело.
— Что это за чудо? — тихо и недоуменно спросил далматинец.
Печатник махнул рукой.
— Чудо природы!
— Вот именно, — сказал Стефан.
Всем почему-то было неловко расспрашивать. Далматинец обвязал печатника веревкой, и тот осторожно спустился в воду. Он немного умел плавать, и лишь время от времени его приходилось придерживать. Он плавал так, как плавают в речных заводях деревенские ребятишки — держа голову высоко над водой и сильно шлепая по воде ногами.
— Это штыковые раны! — сказал Стефан. — От солдатских штыков!
Лица людей болезненно исказились.
— Как же это случилось? — тихо спросил далматинец.
— Кололи, как чучело! — ответил Стефан. — И вот вам — остался жив!..
Печатник, расслышав слова Стефана, обернулся к товарищам.
— Живуч человек! — отозвался он.
— Но откуда это у него? — тихо спросил далматинец Стефана.
— Во время восстания, — ответил тот.
Печатник пробыл в воде дольше всех. Когда его втащили в лодку, он чувствовал себя изнуренным. Колени дрожали, давило тошнотное ощущение пустоты в желудке. «И тогда было такое же ощущение», — вспомнил он. Такой же металлический привкус во рту, словно сталь штыков впиталась в плоть и придала ей металлический запах.
Он старался не вспоминать о той ужасной ночи. Это было свыше сил. Руки сами тянулись вперед, и их пронизывали штыками. Люди хватались за лезвия и обрезали себе пальцы. Они знали, что смерть неминуема, но все еще пытались отвести холодную сталь, чтобы хоть на мгновение отдалить последний, смертельный удар.
Только Милка не защищалась. Она сама схватилась за штык и изо всей силы вонзила его себе в грудь. Милка, его родная сестра!
«Другой такой девушки не было среди повстанцев, — думал печатник. — Не было такой героини…»
Он слышал сотни страшных рассказов о восстании, но никто не рассказывал ничего подобного. Она оказалась мужественнее братьев и даже отца, который за отвагу получил в войну два золотых солдатских креста.
Ростом Милка немного не вышла, но была стройна и красива, с живыми, горящими глазами и темными, вьющимися волосами. Никто бы не сказал, что она родилась в деревне и все лето, не разгибаясь, работала в поле. Он не встречал более умной, чистой и гордой девушки.
Лучше всех она окончила Врачанскую гимназию, и сам директор вручил ей награду, хотя хорошо знал, что она коммунистка. Ею гордились комсомольцы гимназии, ее имя как магнит притягивало в подпольные кружки все новых и новых гимназистов.
— Кто-нибудь из вас слышал о Милке Кацарской?
Печатник сам удивился, как у него вырвался этот вопрос. Все взгляды обратились к нему. До сих пор друзья знали его только по имени; одному Стефану была известна его фамилия.
Печатник опустил голову и, немного помедлив, вдруг заговорил:
— Когда восстание было разгромлено, наш отряд начал отступать к югославской границе… Чтобы легче проскользнуть, разбились на небольшие группы. Мы пошли всей семьей — мой отец, двое братьев, сестра и я… Милка Кацарская и есть моя сестра. Такой героини еще не рождалось в нашем краю. Старший брат Христо работал чернорабочим в каменоломне. Младший — Йордан — учительствовал в нашей деревне… А отец был путевым обходчиком. Когда его уволили, он упаковал оба золотых солдатских креста и отправил бандеролью министру железных дорог. Он был простой крестьянин, но ни перед кем не гнул спины — ни перед своими, ни перед чужими. Когда нас разбили, он не хотел уходить с позиции. Он хотел остаться там и умереть с винтовкой в руках… И, пожалуй, так было бы лучше…
Печатник на мгновение умолк, лицо его потемнело и вытянулось.
— У нас было три винтовки и пистолет, — продолжал он изменившимся голосом. — Из винтовок стреляли отец и братья; все они служили в армии. Пистолет дали сестре… А мне достался всего лишь солдатский штык… Было еще у нас по десятку патронов на винтовку и несколько для пистолета. Мы знали, что если придется отстреливаться, то с таким вооружением не выстоять и часа.
— Наверно, вас кто-нибудь предал, — со злобой заметил Стефан.
— Не думаю, — покачал головой печатник. — Мы передвигались только ночью и по пути никого не встречали… Открыли нас днем, в одной рощице, и окружили со всех сторон… Их было много, целая рота, но мы держались часа три… Отец уложил двоих, двоих тяжело ранил учитель, одного застрелил старший брат… Когда наши патроны кончились, они двинулись на нас. Только у сестры в пистолете оставался один патрон — она приберегла его для себя… Но Йордан выхватил у нее пистолет и зашвырнул в кусты.