— Все понимаю! — вполголоса ответил Вацлав.
Теперь, если бы даже и ветер поднялся, никто, кажется, не обратил бы на это внимания. Люди в лодке забыли про море, про облака, про далекие берега, забыли и самих себя.
— После полуночи нас повели на расстрел, — так же внезапно, как и умолк, снова заговорил печатник. — Взвод солдат во главе с поручиком Йордановым. Мы прошли через деревню, такую безлюдную и немую, словно в ней не было ни души. Ни собачьего лая, ни огонька в окне — только луна жутко блестела на солдатских касках. Не успели мы отойти от деревни, как поручик остановил колонну. Мы в ужасе переглянулись: неужели пришли к своей могиле? Поручик подозвал взводного унтер-офицера и сухо приказал:
«Раздень девчонку!»
Унтер-офицер в недоумении поглядел на него.
«Раздень девчонку! — грубо заорал поручик. — Болгарского языка не понимаешь?»
Унтер-офицер разорвал на сестре одежду, и она осталась совсем нагая среди нас и солдат. Поручик Йорданов скомандовал, и колонна снова двинулась вперед. Луна безжалостно светила, заливая все вокруг мертвенной белизной. Я старался не глядеть на сестру, которая с окаменевшим лицом шла рядом с нами, неподвижно глядя перед собой. Я видел отчаяние на лице отца, слезы в глазах младшего брата, тяжелую походку подкошенного горем старшего брата и тоже плакал.
Плечи у меня вздрагивали, я спотыкался на каждом шагу и еле волочил ноги. Я чувствовал, что солдаты все плотнее обступают нас; все ближе становится их прерывистое дыхание, сопение, судорожные, сухие глотки в горле. В те ужасные минуты мне казалось, что мы окружены не людьми, а хищниками, которые, как шакалы, урчат и щелкают зубами, готовые в любой миг остервенело наброситься на сестру.
Строй нарушился, тяжелые сапоги беспорядочно топали по твердой земле, солдаты шли не в ногу. Они молчали, и мы двигались, как бездушная темная волна. Впереди всех бесшумно шагала к свежевыкопанной могиле наша сестра. Она была белее снега. Я видел, как дрожат ее плечи, но понимал, что дрожит она не от страха, а от стыда перед своим старым отцом и братьями. Стыд подгонял ее, и она спешила, словно стараясь обогнать нас на пути к близкой смерти. А вместе с нею спешила, едва переводя дух, и темная свора солдат.
«Сестренка! — глухо выдавил сквозь слезы мой брат учитель. — Выше голову, сестренка!..»
Она ничего не ответила.
«Сестренка, никто не в силах унизить нас! — тихо продолжал он. — Пойми, никто… никто!»
Но она молчала.
«Если коммунист даст унизить себя, он перестает быть коммунистом! — говорил срывающимся голосом брат. — Вот почему поручик и задумал все это, пойми!»
«Поняла!» — сказала сестра сквозь зубы.
Я снова посмотрел на нее. Она подняла голову, ступала увереннее и тверже. В этот миг она показалась мне необыкновенной красавицей, какую и во сне не увидишь. И мне уже не было стыдно глядеть на нее. Я гордился ею и втайне немного гордился даже собою. «Ведь это моя сестра, — думал я, — моя родная сестра! Ее плоть — моя плоть, ее кровь — моя кровь, ее душа — моя душа. И она и мы, братья, — ветви одного дерева, мы единое целое, которого никому не нарушить».
«Стой!» — скомандовал поручик.
Мы пришли. Перед нами зияла большая черная яма — наша общая могила. Земля, тощая и глинистая, ощерилась зловещими крупными комьями, белыми под светом луны.
«Отступить на десять шагов!» — скомандовал офицер солдатам.
Солдаты отошли. Поручик приблизился, оглядел нас с мрачным видом. Лицо его было бледно, губы плотно сжаты. Теперь он уже не казался таким сильным и уверенным, как там, у себя в комнате. Голос его звучал приглушенно.
«Еще раз повторяю мое предложение! — скороговоркой сказал он. — Клянусь, что сдержу свое обещание!»
«Пошел прочь, собака! — крикнула сестра. — Лучше брось меня солдатам!..»
Он упорно глядел на нее, но она даже не пыталась отвернуться.
«Хорошо! — сказал офицер. — Вы сами решили свою участь!»
Нас поставили на краю ямы. Поручик резко скомандовал, и солдаты примкнули штыки. Только тогда мы поняли страшный замысел — умертвить нас не пулями, а холодными лезвиями штыков.
Унтер-офицер стоял с краю шеренги. Лицо его потемнело от волнения. Прямо перед собой я видел широко открытые, испуганные глаза солдат. Винтовки дрожали у них в руках. Они смотрели на нас — на маленькую кучку людей, которые, взявшись за руки, с поднятыми головами стояли на краю могилы; они смотрели на голую девушку, которая не боялась и не стыдилась их; они видели наши сжатые губы и устремленные на них глаза. Может быть, только в тот миг они и поняли, как мы сильны, как велико и бессмертно наше дело. И может быть, впервые подумали, что когда-нибудь им придется держать за нас ответ перед народом. Из волчьей стаи они превратились в овечье стадо. Единственное, что их еще сплачивало, — страшная, освященная веками воля командира.