Мимо него проходили не только товарищи, но и полицейские шпики. И те и другие хорошо знали друг друга, и бессмысленно было играть в прятки. Они даже не выслеживали друг друга, а просто выжидали — одни с остервенением, другие настороженно, — когда это начнется. И едва только с уличной трибуны раздавался голос оратора, полицейские, как спущенные с цепи собаки, набрасывались на демонстрантов, стараясь схватить наиболее активных.
Стефан в таких случаях не убегал. Он закуривал сигарету и спокойным, размеренным шагом шел навстречу полицейским. Первое время эта хитрость сходила с рук — полицейские считали, что виновный не станет прогуливаться у них на глазах, а убежит. Но вскоре они приметили Стефана, и ему уже не удавалось ускользнуть, он неизменно попадал в участок.
В тот раз, в отличие от предыдущих, его тщательно обыскали и заперли в отдельную камеру, не оставив ни денег, ни табаку. Камера была тесная, с голыми стенами и цементным полом. В одном углу валялась охапка вонючей соломы. Кроме Стефана, там был всего один арестант — оборванный пожилой цыган, который сам не понимал, за что его взяли. Наверное, попался в драке, потому что на его стриженой голове зияла глубокая, залепленная табаком и грязной паутиной, гниющая рана от удара чем-то острым. Рана невыносимо болела, и цыган, с помутневшими глазами, непрестанно шагал по тесной камере и стонал. Ему тоже было нечего курить. Стефан обшарил все помещение, но нигде не нашел и окурка.
За целые сутки никто о них не вспомнил. С каждым часом арестантам все сильнее, до сухоты в горле, хотелось курить. Им не дали ни пищи, ни воды — ничего! Рана у цыгана воспалилась, красное пятно на голове разрасталось, — начиналось заражение. Он уже не мог ходить и тихо стонал, лежа в углу, на грязной соломе.
Стефана вызвали только через день и повели к полицейскому следователю. Войдя в комнату, Стефан прежде всего почувствовал острый запах табачного дыма. Следователь, с виду усталый и нервный, сидел за неказистым письменным столом. Пепельница перед ним была забита окурками, а рядом с чернильницей лежала большая, на сто штук, распечатанная коробка сигарет. Она была уже наполовину пуста, а оставшиеся сигареты валялись в ней как попало, словно их брали горстями.
На миг Стефан забыл обо всем на свете: он не мог оторвать глаз от сигарет, белых и гладких, с хорошим, золотистым табаком.
«Ну, Костов, как договоримся С вами, по-хорошему или по-плохому?»
Стефан вздрогнул и поглядел на следователя. Он не ожидал увидеть перед собой такого внешне измученного голодом и нуждой человека — худого, скверно выбритого, с короткими, всклокоченными волосами. Потертый пиджак, засаленный, мятый галстук, ветхие нарукавники — да и вся внешность следователя говорила, что это просто бедный, трудолюбивый чиновник, который с трудом кормит огромную семью.
«Господин следователь, — хмуро сказал Стефан, — внизу, в камере, человек умирает от заражения крови».
«Какой человек?»
«Один цыган…»
«Цыган? — удивился следователь. — У меня нет цыган!»
«Я уже двадцать два часа отсидел вместе с ним, — сказал Стефан. — Он ранен в голову веслом».
Следователь забеспокоился и начал звонить по телефонам. Вскоре он дозвонился до дежурного старшего полицейского. Голос следователя мгновенно изменился — зазвучал грубо, резко, властно. Стефан с удивлением прислушивался к разговору. Неужели это тот же самый человек с засаленным галстуком и старыми нарукавниками?
«Отведите его немедленно в больницу! — сухо распорядился следователь. — И доложите мне, что с ним!»
Он положил трубку, устало провел рукой по лицу и сказал извиняющимся тоном, словно заставил ждать своего лучшего друга:
«Что за идиотство! Говорят, какой-то поп ударил его!»
Заметив наконец, куда устремлен застывший взгляд арестанта, следователь сказал небрежно:
«Можете закурить! Курите!»
Стефан вздрогнул и машинально протянул руку. И только когда едкий табачный дым опалил горло, он понял, что совершил ошибку.
«Мне кажется, что мы договоримся по-хорошему?» — спросил следователь, пристально глядя на него своими маленькими глазками.
Стефан тяжело вздохнул и придавил сигарету в пепельнице.
«А мне кажется, что мы никак не договоримся!» — сказал он.