Вот что за великое открытие совершил Лоример, путешествуя по равнинам и собирая образцы, и теперь он мечтал найти последнее доказательство. Все признаки указывали на то, что разумный протоорганизм, чьими прямыми потомками являются люди, зародился в воде (а именно — в соленой), где и разрастался, как мыслящий моллюск без ракушки. Исследовать дно океана на предмет доказательств, конечно, не представлялось возможным. Но, к счастью, иногда по дну моря можно пройти. И одно такое дно — большое соленое озеро Саладильо. Некогда бывшее морем посреди суши, Саладильо пересохло миллионы лет назад, и, учитывая недоступность и тяжелые условия солончака, Лоример предполагал, что там еще не ступала нога человека. Если где-то и можно найти подтверждение бытия этого первого существа, этого бестелесного мозга, то только в Саладильо.
После его лекции наступила тишина. То, что сейчас услышал Хокан, казалось далеким, как звезды над головой, — настолько далеким от всего, чему его прежде учили, настолько далеким от всего, что он мог бы придумать сам, что посрамило бы и воображение его брата. Даже самые завиральные сказки Лайнуса бледнели в сравнении с повестью Лоримера, и все в разуме Хокана восстало против услышанного. Собственное скудное знание Библии, здравый смысл и, прежде всего, человечность запрещали ему верить, будто его предки, пусть даже давние, были животными. Да верно ли он понял рудиментарный шведский Лоримера? Еще возмутительней и оскорбительней эта мысль о первозданных соплях. Разве он сотворен не по образу и подобию Господа? Что же тогда есть Бог? И если этот процесс, как утверждал Лоример, еще не закончен, чем же станут люди в далеком будущем? Не увидят ли потомки в его костях остов примитивного зверя?
Однако вопреки всем глубоким сомнениям Хокан чувствовал, что его прошлое (и все, что он вроде бы знал из редких твердых слов отца, безусловной доктрины священника и даже чарующих сказок брата) растворяется в ночи и тает пред лицом этой внушительной и устрашающей истории.
7
Свет удушал. Они захлебывались, давились, переполнялись белизной. Сквозь слезы и трепещущие веки едва ли можно было разглядеть равнину — гладкую и ослепительную, как замерзшее озеро. Несмотря на гнетущую жару, первым позывом Хокана было посмотреть под ноги и убедиться, что лед под ними не провалится. На замерзших равнинах во всех направлениях простирался, сколько видел глаз, узор улья, где каждая ячейка была около метра в самом широком месте. Рисунок оказался удивительно упорядоченным, и линии соли, торчащие на несколько сантиметров, с хрустом осыпались под колесами фургона, но часто выдерживали их поступь. Горизонт удушал петлей.
Лоример заводил отряд все глубже в ослепительный простор. Как Джеймс Бреннан мешкал на каждом шагу и переворачивал камень либо промывал песок в поисках золота, так он постоянно медлил, собирая крупицы соли, внимательно их осматривая и наконец отбрасывая, мрачнея с каждым отвергнутым образцом. Он так часто спешивался, что в конце концов решил продолжать путь пешим ходом, и так часто припадал на колени, что в итоге просто полз на четвереньках. Его люди, все еще в седлах, поглядывали на него с недоумением. Никто не говорил. Хотя они не задерживались на отдых, к тому времени, как они наконец встали лагерем на ночь, продвинулись, по ворчливым словам их следопыта, не более чем на десять километров. Лоример, насупившись после первого неудачного дня, отказался от ужина и ушел работать в фургон. Той ночью партия сгрудилась у слабого костерка (топливо было в недостатке), а натуралист остался на краю круга света — одинокий силуэт. Хокан не понимал слов, шептавшихся над жестяными кружками, но ожесточение было налицо. Когда костер погас, все согласились, что выставлять дозор в этой пустоши — излишняя предосторожность.