Пятница
Я нахожу его в кабинете. Он распахнул окно и пол укрывает ноябрьский дождь. Костя сидит в углу, подтянул под себя колени, и раскачивается из стороны в стороны. Я зову его, но остекленевший взгляд за меня не цепляется. Зато цепляется за мои картины. Костя резко вскакивает и начинает их рвать. Я даже не пробую его остановить. Нарисую новых, черные краски и хосты постоянно прибывают в нашу квартиру, так же, как и бутылки с алкоголем.
Он рвет картины с таким ужасающим остервенением, но в полном молчании. Молчу и я. А что сказать? Сказать нечего. Особенно мне, которая вчера перебила все его бутылки. Он тоже ничего мне не сказал, просто сходил за новыми.
Видимо вот так, косо и криво мы стараемся помочь друг другу избавиться от вредных привычек, но по факту не можем помочь ни друг другу, ни самим себе.
Мы застряли во временной петле, черной и непроглядной, куда не достают фонари, которыми зовут нас к свету друзья и родители. Мы застряли во временной петле, где есть только осень и тоска, горе и вина, краски и алкоголь, боль и ненависть к себе. Мы застряли во временной петле, где каждый новый день еще более колючий, чем предыдущий.
Мы застряли во временной петле.
И даже не пытаемся искать выход.
Вторник
Просыпаюсь оттого, что Костик копошится в шкафу. С трудом разлепляю припухшие от слез глаза и вижу, как мой муж укладывает свои вещи в чемодан.
Заметив, что я проснулась, Костя признается:
– Я так больше не могу. Я должен ухать.
– Надолго? – уточняю я, понимая, что это не просто командировка.
– Не знаю.
– Ты вернешься?
– Не знаю.
– Я могу тебя удержать?
– Нет.
– А как-то помочь тебе?
– Единственное, что мы можешь – позволить мне спокойно собрать вещи и уйти.
И я позволяю ему. Спокойно собрать вещи и уйти. Даже целую на прощание и говорю, что люблю его так. Провожаю его так, словно он просто ушел на работу и вечером вернется. А потом закрываю дверь нашей опустевшей квартиры и реву весь день.
Суббота
Двенадцать недель. Столько я живу одна. Без Костика, который все также живет на съёмной квартире, все также ходит на работу и все также пьет. Но у него все хорошо, он сам мне об этом написал.
Я не могла ответить тем же. Мою жизнь хорошей не назовешь, потому что я одна. У меня больше нет ни сына, ни любимого мужа. Есть только черная дыра и море слез. Мне плохо, и чтобы хоть как-то забыться, я после нового года вышла на работу, тем более декретный отпуск мне не положен, а в офисе меня давно ждут и старательно делают вид, что ничего не произошло, а их директор по маркетингу просто была в очень длительном отпуске. Коллеги прекрасно знают, что даже они не смогут подобрать слов, которые смогут приободрить женщину, потерявшую ребенка и мужа. И я им благодарна, хотя бы в офисе у меня есть иллюзия нормальной жизни.
Днем я тону в работе, вечером – в книжных мирах, потому что картины уже не помогают, а книги становятся моим спасением. Я читаю по три-четыре в неделю, потому в квартире появляется новый книжный шкаф, который с каждой неделей становится все более заполненным. Этот шкаф становится еще и моим лучшим другом, потому что свою подругу настоящую я стараюсь избегать. Не хочу я нести всю свою боль и горе в семью Даши, где подрастают уже двое детишек. И я ей честно в этом признаюсь, как и в том, что пока без слез не могу смотреть на детей и счастливые семьи. Мне больно. Но я обязательно залечу раны, и мы сможем снова общаться не только по смс.
Я ставлю очередную дочитанную книгу в шкаф и собираюсь пойти перекусить, как слышу, что в замочной скважине поворачивается ключ. Я выхожу в прихожую и вижу своего мужа с огромным букетом цветов и валентинкой.
– С праздником, миледи! – поздравляет меня Костя.
Я принимаю подарки и спрашиваю:
– Обедать будешь?
Он кивает, и я приглашаю его на кухню, которая снова становится нашей.
Среда
Я каждый день строю мост. Мост, по которому можно будет пройти через ту пропасть, что возникла между нами после аварии. Каждый день я строю мост, и он уже доходит до середины пропасти. Я хочу продолжить строительство, но мне не удается. Остальную половину должен достроить он, а он никак не начнет. Половина его мостика такая хлипкая и только начала появляться. И тянет ее скорей не к моей части, а на дно. Но я давно догадываюсь, в чем дело.
Когда Костик вернулся, я приняла его тепло, как и он всегда принимал меня. Я понимала, что он ушел от меня, потому что только так мог пережить свою боль. Когда он вернулся, я понимала, что это больше не мой любимый муж, не тот веселый и жизнерадостный Костя, которым он всегда был. Не тот сэр Константин, который всегда был рядом со своей миледи. Скорее это был Константин Викторович – серьезный двадцативосьмилетний директор серьезный фирмы. Но и я больше не была веселой Никой, его миледи. Тоже стала Вероникой Андреевной – серьезным двадцатишестилетним директором отдела маркетинга серьезной фирмы.