«Чего тут разливаться трелями…»
Чего тут разливаться трелями,Дела-то, брат, у нас неважные —Мы дети тех, кто не расстреляны,Мы внуки тех, кто не посажены.Мы чудом уцелевших правнуки,Уволенных и ошельмованных.Мы знаем, что нам уготовано,Какие выпекут нам пряники.Не стоит покрывать нас матамиЗа то, что не стоим с плакатамиПеред уверенными катамиС их прогрессивными зарплатами.Над нами небеса с салютами,Мы можем быть с умом и статию,Но с рифмой «лютою – Малютою»,Мы будто родились, собратия.Мы дети страха, внуки страшного,Почти что к смерти равнодушные.И мы свои дела неважныеПривычно отдаём грядущему.
«А слова, хоть приклеивай скотчем…»
А слова, хоть приклеивай скотчем,Разбегаются, смысл потеряв.Ошельмованы, опорочены,Застыдившиеся словаря,В кулаке побывав воеводиномТак, что с ходу узнать нельзя;Разве скажешь теперь слово «родина»,Честно родине глядя в глаза?Как гордился, сидя на парте, я,Словно на боевом коне,Самоблещущим словом «гвардия»!А теперь оно страшно мне.Будто выбрало слово квоту,Под неправый попало закон:Назову себя «патриотом» —И влетит мне с обеих сторон.Зашиваю уста, зашиваю,Проношу слова мимо рта,Запирается кладовая,Побеждай меня, немота.
Соловецкий камень
Имя и снова имя —По головам молотком.Из соловецкого вымениЧёрное бьёт молоко.Можно валить на время,Бывшей считать вину,Но соловецкая теменьНе отпускает страну.Всё прошедшее с намиВ каждом из нас живёт.И соловецкий пламеньСтрашным холодом жжёт.
«Водка да колбаска…»
«А! заплатанной, заплатанной!» – вскрикнул мужик. Было им прибавлено и существительное…
Водка да колбаскаНарезной батонСтираная маскаШтопаный гандон.Чичиков на танкеВозит кирпичиТихой обезьянкеСтарой Чи-Чи-ЧиБыть бурану баринВыйди на крыльцоВ копоти и гариМилое лицоНе скачи СавраскаНа армагеддонСтираная маскаШтопаный гандон.
«Так, задрав подбородок, и воешь, а голоса нет…»
Так, задрав подбородок, и воешь, а голоса нет,Будто не было ни Рождества, ни чудес Вифлеема.Хоть бы что-то живое провыло в ответ,Но декабрьское небо и пусто и немо.Как внезапно рифмуются Дмитриев и Мандельштам,Самый воздух кишит зачервивевшей речью.Будто вычерчен путь по Полынным звездам,По ослепшим, по нечеловечьим.
«Чего-то я слушаю Баха…»
Чего-то я слушаю Баха.Барак. Полумрак. Холодок.У кружки, прикованной к баку,Помятый продавленный бок.Там, в самом конце коридора,Дверь хлопает, плачет дитя.Лопух привалился к забору,Голодные птицы летят.Я вместе – внутри и снаружи,Я жизни чужие живу.Кораблик тетрадочный в луже,Потом я на нём поплыву.Солдат голоса молодыеПрошли будто сами собой.Мои сандалеты худые,Носки с полосой голубой.В непрочной бревенчатой стенкеМышиный беспомощный лаз.Сквозняк, окативший коленки.Я вместе – тогда и сейчас.Кошёлкой с пустою посудойБабахнул игрушечный гром.А Бах здесь при чём и откуда?Не знаю. Похоже, при всём.
«Лети, лети наш мирный самолет…»
Лети, лети наш мирный самолет,Гляди, гляди наш миротворец в оба,Ищи, ищи злодея-русофоба,Который на своей земле живет.В заокеанских центрах подготовкиОни учились русофобствовать.Им выдали там шапки и винтовки,И водки для отваги по 0,5.По-русски зная только «твою мать»,Ведут их в бой инструкторы из НАТО,И светошумовые экспонатыАж на лету пытаются поймать.А пушечного мяса килограммыЛетят в степях порядок наводить.Спокойно, жены, не волнуйтесь, мамы,Потом их можно будет наградить.Потом. Когда по выполненьи долгаКоснётся самолёт колёсами земли,Чтоб к вам рулить невыносимо долгоС двухсотыми приветами внутри.