Требовалось только завершить уж не помню какие формальности в Латвийской академии. Я отпросился у Кириллова на денёк и поехал в Ригу. Там я, конечно, никого на месте не застал, ведь наступило предканикулярное время. В администрации мне сказали, что нужный мне чиновник будет завтра. Ехать на ночь в Лиелварде не имело смысла, и я решил заночевать в Риге. Однако в общежитии, сколько я ни барабанил в дверь, мне никто не открыл. С моим жильём в финансовом техникуме я уже распрощался и решил — делать нечего — погулять эту ночь в городе. Шлялся я без цели до полуночи, побывал в кино, дважды ел в закусочной, но где-то пора было прилечь — я ужасно устал.
В центре города Риги имеется декоративная горка с широкими лавочками, подсвеченными тропинками и высокими деревьями. На эту горку я взошёл и присел на лавочку. Надо мной возвышалось большое старое дерево, на котором, на высоте пяти метров, я прочёл вырезанную ножом надпись: «Здесь мы с Колькой ели халву 4 килограмма».
Тут я испытал острое чувство бездомности. Дождался, когда горку покинет последняя любовная парочка, и улёгся.
Меня разбудил уборщик, который шаркал метлой под моей скамейкой.
Рассвело, но, поскольку идти в академию было ещё рано, я побрёл куда мои сонные глаза глядели. Очнулся я снова возле дверей общежития, но теперь они оказались открытыми. Я вошёл в первую же комнату, повалился на пустую пружинную кровать и проспал до полудня.
Дальше помню себя в кабинете ректора академии Отто Скулме. Этот высокий пожилой господин был весьма со мной любезен, хотя не знаю, чем я это заслужил.
Итак, в Риге я проучился всего год. Мне удалось перевестись в Москву, на отделение графики Суриковского института. Моя судьба книжного иллюстратора сложилась благополучно. Сейчас мне 85 лет. Я стал тем, кем я стал. Но иногда я размышляю — а что бы со мной стало, если б я остался в Риге на все шесть лет обучения?
По судьбе, по воспитанию, по культуре я, конечно, русский художник.
Превратиться в латышского я бы не смог, да в этом и не было нужды.
Ведь многие русские графики учились не в России (Фаворский, Добужинский), но это не помешало им стать русскими художниками. Скорее, помогло.
Рига середины XX века, конечно, не Мюнхен начала века. Но латвийская графика обладала рядом передовых качеств европейского значения. И хотя я не могу назвать имён выдающихся преподавателей 1950-х годов — таковых я там не застал, — однако общая атмосфера и состояние латвийской графики отличались от московских того же времени значительным своеобразием.
Мне нравилось учиться в WMA. Там хорошо преподавали акварель, там были замечательные условия в офортной и литографской мастерских. Но меня, домашнего мальчика, тянуло на родину, в семью, в Москву. Я полагал, что Латвия — провинция, что настоящая жизнь идёт в Москве. Скорее всего, эти настроения ни на чём существенном не были основаны, а пришли мне в голову благодаря бытовой неустроенности моей рижской жизни.
Прощаясь со мной, Отто Скулме спросил: что мешает мне остаться и закончить WMA?
Я ответил, что хочу домой, скучаю по Москве, по родным.
Тогда он сказал:
— Ну что ж, нам очень жаль, что вы нас покидаете, но, как говорится, большому кораблю — большое плавание.
И хотя «большой корабль» после бездомной ночи имел весьма помятый вид, я поблагодарил его, сказав, что этот год, прожитый под гостеприимным кровом Академии, был для меня полезен, и мы расстались, обменявшись рукопожатием.
Сейчас я думаю: а что было бы, если бы я попросил дать мне место в общежитии Академии? Вероятно, это смогли бы как-то утрясти. Но… что было, то было! Судьбу не перепишешь!
О друзьях детства
Я не могу найти причину, определить закономерность, почему люди становятся друзьями — друзьями на всю жизнь. У меня было двое друзей, самых близких мне. Наша дружба зародилась во время войны и продолжалась до самой глубокой старости, до смерти обоих моих друзей. Это были Владимир Шарыгин и Николай Рожнов.
С первым мы познакомились мальчиками ещё до войны, но дружеское сближение произошло в Казани, в эвакуации. Второго я увидел на вступительных экзаменах в художественную школу. С ним мы учились в одном классе два года, на третий Коля был исключён за неуспеваемость, но наша дружба не прервалась и продолжалась вне школы.
В какой-то момент я познакомил их друг с другом, и эта связь оказалась долговечной.
Общей чертой их характеров была бесшабашность — вероятно, она их и сблизила.
Не могу до сих пор понять, на какой основе возникла эта дружба в моём случае. Профессиональные интересы? С Володей у нас их не могло быть. Он был технарь, с детства увлекался электротехникой, школу не закончил, после войны пошёл работать в метро. Я рано определился с профессией, далёкой от техники, а Володя был весьма далёк от искусства. Мой отец не одобрял дружбу с Шарыгиным: «Чему он может тебя научить? Только курению и пьянству!»