— А вот это глупости. Если вы положили глаз на уставшую женщину, у которой за плечами неудачный брак и куча проблем, то тут вопрос не в вашем невезении, а в моем… — Она улыбнулась. — И не стоит делать из этого трагедию. Даже я не делаю.
— У вас необыкновенный сын.
— Это правда. — Кэтрин улыбнулась, согретая изнутри оправданной материнской гордостью. — И знаешь что, Сэм? Я не могу предложить тебе ни руку, ни сердце, но вот дружбу — запросто и с огромным удовольствием. Думаю, дружбу Тома ты уже завоевал.
Сэм просиял так, что чуть не ослепил Кэтрин улыбкой. Видно было, что ему еще немножечко больно, но мир стремительно расцвечивается новыми красками.
— Я буду очень-очень рад! Это… это… — Казалось, он сейчас заплачет.
— У тебя нет друзей, кроме Грэя? — догадалась Кэтрин.
— Нет, — честно ответил Сэм.
— Теперь — есть. А если Грэй будет возражать — ему придется иметь дело со мной!
Сэм смотрел на нее счастливыми глазами, и вскоре такими же глазами стали смотреть на нее подошедшие Том и Грэй.
И только мисс Грэхем осталась недовольна: она уже придумала, какое платье сошьет себе на свадьбу Кэтрин и Сэма.
8
В понедельник Кэтрин собиралась на работу, мучимая странной тревогой. Эта тревога заставила ее задолго до звонка будильника открыть глаза, будто присыпанные песком. Она минут тридцать стояла под душем, включала то горячую, то холодную воду, намыливала себя тем ароматным гелем и этим, но тревога не утихала. Она высушила волосы феном, тщательно подобрала одежду (переоделась три раза), аккуратно нанесла макияж…
В кухню она вышла в таком виде, что не стыдно было бы идти и на собственную свадьбу. Или развод.
С тех пор как Сэм, оговорившись, назвал ее «мисс», она затосковала. Ей очень хотелось бы освободиться от Дэвида. Вообще. Развестись, стать снова свободной женщиной, вернуть девичью фамилию, в конце концов! Лучше носить фамилию своего отца, чем бывшего мужа-садиста.
Проблема в том, что развод ей не светит. В ближайшее время, по крайней мере. И когда это «ближайшее» время закончится, неизвестно.
Подать на развод — это значит дать знать о себе Дэвиду. Протянуть ниточку, по которой он ее непременно найдет. Нить Ариадны, которая приведет к ней чудовище, минотавра. Кажется, она что-то напутала с мифом, но в ее положении это простительно.
Кэтрин глубоко вздохнула. Даже если она когда-то и станет настолько сильна и независима, чтобы осмелиться связаться с Дэвидом и подать на развод, она его вряд ли добьется. Усмешка. Как добиться расторжения брака с одним из самых удачливых адвокатов в своем городе? С его-то связями и деньгами…
В то, что Дэвид даст ей полную свободу по доброй воле, Кэтрин верила не больше, чем в то, что она когда-нибудь станет княгиней Монако. Помечтать приятно, но рассчитывать на такое наивно, если не сказать — глупо.
Она приготовила плотный завтрак. Когда-то Кэтрин прочитала в одной из очень толковых книг о здоровом образе жизни, что завтрак должен быть самым главным приемом пищи. Тогда она решила, что непременно попробует. Когда-нибудь.
А почему все новые и интересные вещи нужно откладывать на это неопределенное «когда-нибудь»? Которое к тому же, вероятнее всего, никогда не наступит!
Да, сегодня она слишком рано встала и теперь необыкновенно голодна, обычной тарелкой хлопьев, тостами и омлетом не обойтись. И это счастливое стечение обстоятельств, благодаря которому одно «когда-нибудь» все-таки наступило. Но бессчетное множество их, этих «подходящих моментов», так и не придет. И приползет ее жизнь к концу, выцветшая от однообразия, тусклая, блеклая — стыдно за такую.
Она делает всегда только то, что уже когда-то делала. Ну почти всегда. По крайней мере, раньше они с Дэвидом путешествовали, причем по новым маршрутам, а недавно она сбежала от него… И это уже хорошо. Но что будет дальше? Она готовит одни и те же блюда, говорит одни и те же слова, наблюдает, лечит, оперирует пациентов с одними и теми же болезнями, носит одну и ту же одежду, а если покупает новую, то она похожа на старую. Почти все ее время уходит на повторение того, что уже когда-то было — сделано, сказано, подумано. «Все как всегда». Но… господи, ей уже тридцать, в лучшем случае ей осталось два раза по столько же! А сколько она успеет? А сколько она не успеет? Она горько усмехнулась. А сколько она не успеет, если будет и дальше делать все так же, как уже когда-то делала? Сколько ее «когда-нибудь» никогда не наступит? Сколько всего интересного и нового с ней не случится?
Что это — кризис тридцати лет или пробудившееся сознание?