Он был человек правды.
Он с юности хотел иметь дело с Законом. Хранить его. Он изучал юриспруденцию не для того, чтобы за деньги — малые ли государственные, большие ли чьи-то там — защищать кого ни попадя, правых и виноватых, больше, конечно, виноватых. Он точно знал, что против своей совести не пойдет. Он должен идти с Законом и со своей совестью, законом внутренним. И он это делал.
Ему важнее всего было, чтобы человек получил наказание по правде. По заслугам. И по преступлениям.
Готовить обвинение и вести следствие оказалось делом по нему. Странно. Может, потому, что виноватых в суд попадает больше, чем невиновных?
И он научился отличать виноватых от невиновных буквально на нюх. И он делал свою работу так безукоризненно строго, так безжалостно и справедливо, что его боялись, многие — почти суеверным страхом.
И вот он сидел перед доктором Паттерсоном, прямой, сухой, жесткий, словно вырезанный из твердой древесины, и веско говорил о том, как гладко сработала доктор Данс, как он ей благодарен, — и еще о том, как строг закон о дискриминации на рабочем месте.
Доктор Паттерсон при упоминании о докторе Ханте едва заметно морщился: тоже не любил паршивца, что и понятно. Когда речь заходила о Кэтрин, линии его напряженного рта немного смягчались. Добрый знак.
Грег чувствовал, что этот умный, властный и многоопытный человек, что сидит сейчас перед ним, немного похолодел сейчас, потому что чувствует страх, — и это понятно. Грег не был тщеславен и не был глуп. Он понимал, что доктор боится не его, а той силы, которая стоит за ним. Правосудия. А то, что сейчас все правосудие сошлось для доктора Паттерсона, как сходится в точку конус, в пациента Грегори Далласа, окружного прокурора, — так это естественно.
Грег вышел от него уверенный, что с Кэтрин все будет в порядке, по крайней мере, на работе. Он чувствовал какое-то глубокое удовлетворение от этого, как человек, которого долго мучил голод и который наконец сытно поел. Горячего. Внутри было хорошо, и от простоты этого ощущения — тоже хорошо. Нечто подобное он чувствовал, когда выигрывал принципиально важный процесс.
И совершенно не важно, что в масштабах заштатного городишки. Главное — смысл победы, вкус победы, когда правда на твоей стороне, а тот, кто преступил закон, получит свое наказание. Чтоб неповадно было.
Грега ощутимо трясло, не от лихорадки, а от слабости, и он чуть-чуть постоял за дверью кабинета, чтобы собраться с силами для обратного пути. Нужно было спуститься на второй этаж с третьего. Великолепно. Спускаться — это тебе не подниматься… Рассуждая так, он отделился от опоры-стены и двинулся в нужном направлении — к лестнице.
На площадке столкнулся нос к носу с доктором Хантом, который, суетливый, куда-то спешил.
Торопится, голубчик, подумал Грег. Ничего, успеет. Все успеет.
— Мистер Хант?
Подчеркнуто презрительное «мистер» вместо «доктор». Грег не желал признавать его врачебное звание и не скрывал этого.
— Мистер Даллас? — Тараканьи глазки уставились на него зло и отстраненно, стали немного стеклянными, как будто он таким образом пытался отгородиться от Грега.
Встречаются очень наглые тараканы, такие не бегут, едва завидев, услышав или учуяв человека, а останавливаются, лениво поводят усиками, словно выясняют, недовольные: а в чем, собственно, дело?
— Мистер Хант, знаете поговорку: у каждого хирурга есть свое кладбище?
— Вы на что-то намекаете, мистер Даллас? — Злые стеклянные глазки прищурились.
— Только на то, что все мы совершаем ошибки и за них рано или поздно приходится платить, — со значением сказал Грег.
Он отчасти блефовал, потому что никакого материала на Ханта у него не было. Но он был уверен, что, если захотеть и покопаться, что-то да найдется. Доктор Хант слишком любит свое дело. Самозабвенно. Наверняка были случаи в его практике, когда можно было обойтись консервативным лечением, а он прибегал к помощи скальпеля.
Есть вероятность, что он просто фантазирует, но, увы, — небольшая. У человека с такой профессией, как у Грега, фантазия мало-помалу заменяется жизненным опытом.
— Мне не нравится… — запальчиво начал доктор Хант.
— Вы мне тоже не нравитесь, — оборвал его Грег. — Поэтому я с огромным удовольствием лишил бы вас права врачебной практики, а потом засунул за решетку. Имейте в виду.
Он обогнул своего собеседника-противника и, прилагая недюжинное волевое усилие, чтобы держаться прямо и уверенно, медленно двинулся по лестнице вниз.