И вот — опять. Кэтрин стиснула челюсти. Наверное, это потому, что у нее давно не было мужчины, и потому, что Грег разбудил эту потребность, которая на какое-то время впадала в спячку.
Дэвид коснулся ее губ пальцем.
Кэтрин с ненавистью посмотрела ему в глаза.
— Пусти меня.
Он поцеловал ее.
С точки зрения техники это был один из лучших поцелуев в ее жизни. Змейка, свернувшаяся кольцами где-то внизу живота, пришла в движение, и ощущать это было сладко.
Кэтрин вспомнила, что так было очень долго: стоило Дэвиду коснуться ее, обнять, поцеловать, погладить — и она теряла голову. Она будто погружалась в теплое море, и все прочее оставалось на берегу. Она готова была преступить любые границы, преодолеть любой стыд, только бы единение произошло. Он был необходим ей, как половина себя, и сейчас накатило то же самое чувство.
Или не то же самое?
Разве может она перешагнуть через свой побег, эти дни и ночи отчаяния и всепоглощающего страха, которые сражаются с надеждой?
Разве может она перешагнуть через то утро, когда почувствовала себя живой — впервые за много месяцев?
Разве может она перешагнуть через Тома, который наконец-то нашел настоящего друга и стал счастлив?
Разве может она перешагнуть через понимание того, как мало ей осталось жить и как тщательно нужно выбирать, чем эти годы заполнить?
Разве хочет она этого?
И… Грег? Ураган чувств к нему, скандал в больнице, разговоры, белые орхидеи, сегодняшний поцелуй в машине…
Разве хочет она перешагнуть через все это? Предать только что обретенную жизнь? Только что обретенную себя?
Змейка в животе из теплой сделалась холодной. А потом исчезла. Туман перед глазами рассеялся, и Кэтрин показалось, что она воспринимает все ярко и четко, как никогда в жизни, и информации настолько много, что она сейчас, кажется, впадет в транс или сойдет с ума, потеряет связь между тысячами и миллиардами фрагментов реальности, которые ей сейчас открылись.
Нет. Нет!!!
Раньше она не знала, за что сражается. Она чувствовала только, что нельзя жить так дальше, и еще боролась за Тома, потому что рожала она этого ребенка или нет, а материнский инстинкт — он и есть материнский инстинкт.
А теперь она знала, ради чего ей нужно жить свободной. Прошлого не вернешь. Оно умерло. И умер тот Дэвид, за которого она, влюбленная как кошка, выходила замуж. Остался на его месте выгоревший изнутри труп, зомби, который сейчас хочет заставить ее поверить в то, что все будет прекрасно, как когда-то.
Черта с два.
Кэтрин прервала поцелуй.
Посмотрела в светло-серые с темными прожилками глаза Дэвида.
— Ну, малышка, что ты? — ласково спросил он.
— Убирайся к дьяволу. Если хочешь, я даже прощу тебя напоследок. Только, пожалуйста, убирайся!
Глаза Дэвида будто остекленели.
— Кэтрин… — проговорил он, и в этом слове была угроза, словно он произносил заклинание смерти.
— Что? — дерзко, с вызовом спросила она. Да, может, он убьет ее сегодня… Но она не станет жить предательницей самой себя. Хватит мягкотелости. Хватит страха.
И не убьет — не посмеет. Она не жертва. Не жертва! Она также ест мясо с кровью, и ей нравится!
— В чем дело? Почему ты отталкиваешь меня? А? У тебя кто-то есть? — Его глаза превратились в узкие щелочки. — Отвечай.
А есть ли у нее кто-то? Грег… Они только целовались и ни о чем не договаривались, но все-таки… Все-таки есть!
— Не твое дело! — сказала она, словно сплюнула.
Надо бежать. В конце концов, она уже один раз сбежала от него, и по-крупному! Осталось закрепить успех. Нет, не просто закрепить успех — выжить. Ей есть ради чего выживать!
Только бы выбежать на улицу! Там она поднимет такой гвалт…
Дэвид замахнулся, готовый нанести ей пощечину, — он мастер на пощечины и оплеухи. Кэтрин вздрогнула, зажмурилась — и тут же устыдилась своей реакции. Но Дэвид поставил ей четкий рефлекс. Надо будет с этим еще поработать.
Удара не последовало.
— Прости, — глухо проговорил Дэвид. — Я больше не хочу тебя бить. Прости меня.