– Чёрт… какая ты сухая, – прошипел он, и в голосе снова то самое раздражение, словно я испортила ему дорогой десерт.
Когда он вошёл в меня, мир сузился до белого, режущего света за сомкнутыми веками.
Я закусила губу так, что медный привкус крови моментально заполнил рот.
Это стало моим якорем. Я буду терпеть. Я не закричу. Я не издам ни стона боли, ни, не дай Бог, стона, который он может принять за удовольствие. Я не покажу ему ни одной трещины. Потому что Руслан Алиев – монстр, который упивается слабостями, высасывая из них силу для себя.
Проходят минуты. Может, часы. Время расползлось в липкой, болезненной мути.
Моё тело, преданное инстинктом выживания, в конце концов сдается. Оно, ненавистное мне, открывается, принимает его, позволяет ему двигаться свободнее.
Я лежу и смотрю в потолок, чувствуя, как его тень раскачивается в такт движениям, накрывая меня снова и снова. И где-то в глубине, под слоями шока и отчаяния, тлеет единственная искра.
Алиев забрал моё тело. Но мой стон, мои слёзы, моё унижение – он их не получит. Сегодня не получит.
Каждый толчок, каждое прикосновение чужих, уверенных рук –не просто насилие для меня. Это ритуал стирания. Он стирает ту Лейлу, которая была, и пишет на чистом листе моей кожи новое имя.
Жена Алиева. Собственность. Вещь.
Его дыхание, тяжёлое и хриплое, бьёт мне в шею. Запах его пота, парфюма и абсолютной и беспощадной власти.
– Дома чтоб носила красивое бельё, – хрипит он, вжимаясь в меня с такой силой, будто хочет прошить насквозь, пригвоздить к этой шелковой простыне.
Его руки скользят по моему телу, пальцы мнут мою грудь, грубо растирают соски до боли, будто проверяя качество товара.
– Имей в виду… – очередной грубый толчок, от которого темнеет в глазах, – я люблю трахаться долго и очень жестко.
Я и так это поняла по его животной, методичной жестокости. Но услышать это признание с его губ, всё равно что получить официальный приговор.
– Сегодня постараюсь быть немного… сдержанным, – его голос звучит насмешливо, ядовито. Он знает, что это ад. Играет со мной, как кот с дохлой мышью. – Скажи, Лейла, моя девочка ночь, тебе нравится, как я беру тебя?
Я перевожу взгляд с потолка на его лицо, так близко нависшее надо мной. В его глазах ледяная пустота хищника. Ни капли страсти, только холодный, расчётливый интерес к моей реакции.
А я молчу.
Тогда в щеку прилетает пощечина. Болезненная. Унизительная. Звонкая, как вызов. От неё горят не щека, а всё лицо, вся душа сразу.
– Отвечай, мать твою! – мужской голос срывается на низкий, звериный рык. Взгляд темнеет, в нём проступает та самая неконтролируемая ярость, которую я боялась разбудить. – Нравится, как трахаю?
И я не сдерживаюсь. Слово вырывается само, на спазме отчаяния и ненависти:
– НЕТ!
И я тут же понимаю, что напрасно. Я совершила ошибку.
Руслан замирает на секунду. Вся его натуральная сдержанность испаряется. Он буквально темнеет в лице, скулы резко выступают. Без единого слова он выходит из меня, и пустота, которую он оставляет, кажется ещё более чудовищной.
Его руки, сильные как тиски, хватают меня за плечи и бёдра, легко, будто я тряпичная кукла, переворачивают на живот. Лицо вдавливается в подушку, пахнущую им.
– На колени! – приказ отдаётся сквозь зубы.
Он приподнимает меня за живот, заставляя встать на четвереньки. Поза унизительная, животная. Я сжимаю веки, но не могу закрыть уши.
И он берёт меня сзади. Каждый толчок будто удар кувалдой по хрупкому сосуду. Я слышу отвратительные, влажные шлепки наших тел, звук, от которого к горлу подкатывает тошнота. Мир сужается до смятой простыни под моими пальцами. Я вцепляюсь в неё так, что ногти впиваются в ладони, пытаясь уцепиться за эту тряпичную нить реальности, чтобы не улететь в небытие, пока он не кончит.
Минуты растягиваются в часы жестокого ада. Его дыхание становится всё более рваным, а движения резкими, непредсказуемыми.
И когда наконец наступает развязка, он не рычит, не стонет. Он рвано шепчет мне на ухо, и его слова леденят душу страшнее любой боли: