Девочка.
Моя девочка.
И я уже знаю: я буду защищать её. Любой ценой.
...
Дорогие мои, знаю, что главы тяжелые, но нам нужно это пройти по сюжету. Остался один виток до встречи с нашим героем.
Глава 17
Первый триместр подходит к концу. К моему удивлению, меня не мучил токсикоз на ранних сроках. Беременность в целом протекает очень хорошо, без каких‑либо жалоб. Как будто моя дочка понимает, как тяжело приходится её матери, и решила не доставлять неудобств.
Наступили месяцы странного перемирия. Дом будто замер в ожидании: ни громких ссор, ни привычных ударов, ни едких оскорблений. Только тишина, пронизанная напряжением.
С каждым днём мой живот становится всё заметнее, и Руслан трогает меня всё меньше. Сначала это было едва уловимо: он перестал класть руку на живот, как делал в первые недели после известия о беременности. Потом реже целовал. Потом вообще перестал прикасаться.
Однажды ночью он бросил, не глядя в мою сторону:
– Ты выглядишь как корова. Мне противно.
Он всё чаще уходит спать в гостевую комнату, но на людях изображает из себя любящего мужа, который в ожидании наследника. На семейных ужинах держит меня за руку, на фотографиях для родственников улыбается, а в глазах пустота.
Я радуюсь этому отвращению. Впервые за год брака я могу спать, не боясь внезапной боли. Но следы его измен нахожу повсюду: женские духи на его рубашке, которые не уходят даже после стирки; длинный рыжий волос, который я нашла на подголовнике его машины; следы помады на шее, когда он думал, что я не замечаю.
Кому‑то показалось бы унизительным, но мне абсолютно всё равно. Пусть утоляет свой звериный голод с теми, кто готов это терпеть. Я больше не трачу силы на ревность, на обиды, на попытки понять, почему он так поступает. Всё моё внимание на малышку внутри.
Девять месяцев проходят незаметно за обустройством комнаты для ребёнка, где преобладают голубые и серые тона. Руслан ведь ждёт сына. Я ещё не купила ничего из одежды, потому что… потому что у меня дочь, а не сын. Каждый раз, выбирая текстиль или игрушки, я ловлю себя на мысли: «А если он узнает?» Но тут же отгоняю её. Это моя девочка. И я сделаю всё, чтобы она чувствовала себя любимой.
Я всё ещё надеюсь, что всё будет в порядке, как только рожу ребёнка. Что Руслан возьмёт на руки свою кровь, и ему уже будет плевать на пол. Что где‑то внутри него проснётся то, что делает человека отцом, а не тираном.
Но когда наступили роды, пришла и расплата.
Когда схватки стали невыносимыми, Руслан отвёз меня в частный роддом, с которым лично договаривался, наняв опытную акушерку. Он заплатил большие деньги за личную палату и щепетильное внимание ко мне от медперсонала. Не будь этот человек монстром в плоти и крови, я бы подумала, что так он проявляет заботу. Но всё, что делает Руслан Алиев, имеет свою цену, рано или поздно.
В родильной палате я кричала не только от боли. Я кричала от страха – что он сделает, когда узнает. Что будет с нами обеими.
Когда акушерка вынесла кричащий розовый свёрток, я впервые за долгие месяцы почувствовала не страх, а отчаяние. Не радость, не облегчение, а тяжёлую, густую тоску, которая сковала грудь.
Руслан звонил после того, как моё состояние нормализовалось и нас с малышкой перевели в палату. Он просил показать своего сына, требовал включить видео, прислать ему фотографии, давил на меня. Его голос звучал возбуждённо, почти радостно, он уже представлял, как будет хвастаться перед друзьями.
– Где мой сын? Ну же, покажи мне его, – повторял он, не слушая моих сбивчивых ответов.
Свекровь даже имя успела придумать – Тимур. Она прислала сообщение с вариантами, не дожидаясь выписки.
Он встретил нас у ворот дома в день выписки, протягивая руки к… дочери. Его глаза горели ожиданием, на губах едва заметная улыбка. Он уже видел себя отцом наследника.
Его сестра, моя золовка по совместительству, аккуратно произнесла:
– Брат, у тебя родилась хорошая дочка. Посмотри на её пухлые щёчки.
Именно этот момент стал переломным в нашем браке. Потому что Руслан не хотел дочь. Он ждал сына. Он строил планы, рассчитывал, мечтал и всё это рухнуло в одно мгновение.
Он не поверил словам сестры, пока не увидел больничную бирку и не прочитал выписной эпикриз. Его лицо исказилось, губы сжались в тонкую линию, а пальцы сжали бумагу так, что она затрещала.