Алиев не сказал ничего. Просто зашёл в дом и перевернул стол для восемнадцати персон, сметая с него блюда, приготовленные для званного ужина. Посуда разбилась, еда разлетелась по полу, а он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша.
Оказывается, мужчина позвал всех своих друзей по работе праздновать рождение мальчика. Теперь же весть о том, что вместо сына родилась дочь, ударила по его больному эго.
В первую же ночь, когда я только уложила Алию в свою кроватку с голубым покрывалом, муж ворвался ко мне с ремнём в руках.
– Ты думала, тебе удастся обмануть меня? – его голос был тихим, но от этого ещё страшнее.
Первый удар пришёлся по спине. Второй по ногам, когда я упала. Моё тело после родов было ещё слабым, мне было сложно передвигаться из‑за швов. Разве это мешает ему поднимать на меня руку? Нет.
– Через сорок дней я начну снова. И так до тех пор, пока не увижу сына. Будешь каждый год рожать, пока не родишь мне минимум трёх сыновей, – он говорил это, глядя мне в глаза, будто хотел, чтобы я запомнила каждое слово.
Я прикрыла собой плачущего ребёнка. В голове прокручивался единственный вопрос: как далеко я готова пойти, чтобы защитить эту девочку от собственного отца?
И ответ пришёл сам собой: до конца.
Глава 18
Сорокадневный «хайд» (период воздержания после родов) пролетел как один страшный сон. Тело ещё ноет и помнит – каждый шов, каждый натянутый нерв, каждую ноющую мышцу. Разум цепляется за эту отсрочку как за щит, повторяя: «Ещё немного. Ещё день. Ещё час».
В последнюю ночь я сижу в кресле в полутьме, кормя дочь. Её тихое посапывание, тёплый вес на руках. Мой единственный островок покоя в море страха. Я ловлю каждый вздох, каждый мягкий толчок её кулачка у моего плеча. Это моё время. Моё и её.
Дверь в спальню распахнулась, ударившись о стену. В проёме, очерченный светом из коридора, стоит Руслан. И, по всей видимости, пьяный. Его силуэт кажется массивнее обычного, плечи шире, голова чуть наклонена – признак того, что он уже давно не в себе.
Он был уже дома какое‑то время. Я слышала его тяжёлые, неровные шаги. Хлопанье дверей. От него тянет холодным вечерним воздухом и едким запахом чего‑то крепкого. Гнев висит на нём тяжёлым, знакомым плащом. Он не снимает его уже месяцы.
– Всё, – произнёс он хрипло, одним словом отменив мои последние надежды. – Хватит.
Он шагнул в комнату. В глазах нет ни желания, ни страсти. Есть только холодная, целеустремлённая решимость. И злость. Всегда злость.
– Руслан, подожди… ребёнок… – мои слова сорвались на жалкий шёпот. Я инстинктивно прижала к себе дочь, как будто она могла защитить меня. Как будто её крошечное тело способно остановить то, что уже началось.
– Отнеси её в кровать. Сейчас же, – его приказ прозвучал ровно, без права на обсуждение.
Руки дрожали, когда я, спотыкаясь, прошла мимо него, чтобы отнести спящую девочку в её кроватку. Каждый шаг как по тонкому льду. Каждая секунда на вес золота, каждая как отсрочка неминуемого.
Когда я вернулась, он уже ждёт посреди нашей (его) спальни. Дверь за моей спиной захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Этот звук как приговор.
– Я не… я ещё не готова, – попыталась я, отступая к стене. Голос дрожит, но я всё ещё цепляюсь за надежду, что он услышит. Что он остановится.
– Готовить тебя не моя забота, – он медленно снял ремень, не сводя с меня глаз. – Моя забота сделать наследника. Сын. Ты родила девочку. Исправляйся.
Он не стал тратить время на уговоры или даже на грубую ласку. Он просто двинулся на меня. Когда я попыталась увернуться, его рука впилась в мои волосы и резко дёрнула назад. Боль ослепила. Прежде чем я успела вскрикнуть, он другим движением швырнул меня на кровать.
– Руслан, пожалуйста, не надо так… – слёзы хлынули сами, голос предательски задрожал.
Я пытаюсь найти в нём хоть что‑то человеческое: взгляд, интонацию, намёк на сомнение. Но там пусто.
В ответ он придавил меня весом своего тела, одной рукой заломив мне руки за спину. Дыхание с запахом алкоголя обожгло щёку.
– Ты моя жена. Твоё тело принадлежит мне. И я буду делать с тобой всё, что захочу. Поняла? ВСЁ. ЧТО ЗАХОЧУ.
Это был не секс. Это была казнь. Утверждение власти там, где не осталось ничего человеческого. Каждое его движение было расчётливым, грубым, причиняющим боль. Он игнорировал мои сдавленные всхлипы, мои попытки вырваться, моё тело, которое было не готово, которое кричало от боли и унижения.