Он говорил сквозь зубы, обрывочные фразы о долге, о сыне, о позоре иметь только дочь. Слова падали как тяжёлые, острые, беспощадные камни.
Я перестала сопротивляться. Зажмурилась. Ушла в себя, в ту тёмную точку внутри, где не было ничего. Ни боли, ни страха, только пустота. Смотрела в потолок поверх его плеча, чувствуя, как где‑то далеко, в соседней комнате, плачет моя дочь. Её крик смешивался с хрипом в моей собственной груди.
Когда он наконец закончил и откатился, оставив меня лежать в измятой одежде и чувстве полного опустошения, в комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Воздух будто застыл, пропитанный запахом пота, алкоголя и безысходности.
– В следующий раз не заставляй меня ждать, – бросил он безразличным тоном. – И молись, чтобы в этот раз получился мальчик.
Я не ответила. Не смогла. Только медленно повернула голову к двери, за которой спала моя дочь.
Глава 19
В три месяца у дочери начался жар. Я ночами сидела у кровати, обтирая маленькое тельце влажной тряпкой. Пальцы дрожали, но движения были точными, я боялась упустить хоть секунду. Шептала молитвы, которые не решалась произносить вслух с тех пор, как стала женой Руслана. Слова лились тихо, почти беззвучно, сливаясь с дыханием ребёнка.
«Пусть лучше заберут мою жизнь, но оставьте её», – шептала я в темноту, пока Руслан равнодушно храпел в соседней комнате. Его тяжёлое дыхание доносилось сквозь стену, равнодушное, размеренное, будто ничего не происходило.
Ему абсолютно плевать на дочь. Как ест, как спит, как дышит. Алия его раздражает: каждый её плач, каждый всхлип будто царапает его нервы. Он не подходит к ней, не смотрит, не спрашивает. Для него она ошибка, досадная помеха.
И одним утром он заявился в детскую с разгневанным лицом. Дочери плохо уже третий день. Всё, чем можно ей помочь в таком возрасте, я уже сделала: тёплое питьё, влажные компрессы, осторожные поглаживания по спинке. Но Алиев не даёт мне поехать в больницу.
«Сама справишься, – бросил он накануне. – Ты же мать».
– Опять ноешь над этим уродом? – он схватил меня за волосы, оттащив от кровати.
Ребёнок зашёлся в плаче. Звук рвал сердце на части, но я не могла позволить себе разрыдаться.
– Это ты во всём виновата! – слюна брызнула мне в лицо. – Не смогла родить здорового сына! Отравила плод своей слабостью!
Я терпела его унижения, оскорбления долгие месяцы. Мне было всё равно, что он обо мне скажет, но позволять ему оскорблять свою дочь, пускай и рождённую в насильственном браке, я не стану.
– А может, это твои пьяные сперматозоиды виноваты?
Руслан замер, будто не понял, кто осмелился ему ответить. Его глаза сузились, лицо потемнело. Потом медленно, демонстративно начал расстёгивать ремень. Движения размеренные, потому что он делал это тысячу раз.
– Значит, тебе не хватает воспитания… Язык длинный стал, да?
Тяжёлая рука замахнулась на меня. Я даже не успела зажмуриться и в тот же миг в комнате раздался кашель. Сухой, лающий, неестественный для младенца.
Моя кожа от удара ремнём горит, оставляя алый отпечаток. Боль вспыхивает, но я её почти не чувствую, всё внимание приковано к дочери.
Всё, что копилось месяцами, страх, боль, унижение, в тот миг переплавилось во что‑то острое и холодное. Я не отвела глаз. Смотрю на Алиева, пока дочка за спиной захлёбывается, синея, и в её хрипе уже слышится тишина.
Я резко дёрнулась, вырвав прядь волос из его ослабевшей хватки, и бросилась к кроватке.
– Алия! Дыши, дыши, солнышко! – мой голос сорвался, но руки действуют чётко, на автомате, как я читала и боялась применить: перевернула её, наклонила, легонько похлопала по спине.
Руслан стоит сзади, наблюдая. Его лицо искажено брезгливым недоумением, будто он смотрит на бессмысленную возню с поломанной игрушкой. Он не двигается, не помогает, не спрашивает, просто ждёт, когда это закончится.
Из горла дочери вырвался комок слизи, и воздух со свистом ворвался в её лёгкие. Она взревела хрипло и безнадёжно, но это был звук жизни.
Я прижимаю её к себе, чувствуя, как маленькое тельце бьётся в конвульсиях, и оборачиваюсь к монстру в человечьем обличии. Слёз нет. Только ледяная ясность.
– Если она умрёт, твой «сын», которого ты так ждёшь, никогда не родится. Потому что я сожгу этот дом дотла вместе с собой, прежде чем снова пущу тебя в себя. Клянусь всем, что во мне ещё осталось.