В глазах Руслана мелькнуло не просто удивление, а первый за всё время проблеск расчёта. Он взвешивает. Видит не истеричную жену, а человека на краю, у которого нечего больше отнимать. И такой человек опасен.
Детская поликлиника.
Тридцать восемь минут до нас ехала скорая. Я считала секунды, прижимая к груди горячий, хрипящий комочек. Каждый её судорожный вдох отдавался во мне физической болью. Время растягивалось, превращалось в тягучую массу, в которой тонули мысли.
Руслан сидел впереди, рядом с водителем, и всю дорогу бурчал что‑то невнятное сквозь зубы: «Истеричка», «Выдумывает», «Из‑за каждой сопли в панику». Его слова не достигали меня. Весь мой мир сузился до хрипа в маленькой груди и холодного ужаса, стучавшего в висках.
Приёмный покой встретил нас ярким, безжалостным светом и тем самым запахом больницы: смесью антисептиков, металла и тревоги. Руслан, не глядя на меня, прошёл к стойке, отдавая документы. Его осанка буквально кричит о раздражении и скуке. Он здесь не потому, что волнуется за дочь, а потому, что вынужден.
Молодая женщина‑врач, с усталым, но сосредоточенным лицом, быстро подошла к нам. Она, не спрашивая, просто аккуратно, настойчиво взяла Алию из моих окоченевших рук. Положила на пеленальный столик. Включила лампу.
Я стою в двух шагах, не дыша, впиваюсь взглядом в каждое движение врача, в каждую тень на личике дочери. Алия синюшная, её грудная клетка судорожно вздымается, издавая тот самый лающий, скрежещущий звук, от которого стынет кровь.
Врач слушает стетоскопом, её брови сдвинулись. Она аккуратно отклонила головку ребёнка, заглянула в горло.
– Подозрения на острый ларинготрахеит, – прозвучал диагноз ровным, профессиональным голосом, но в нём пробивается тревожная нотка. Медицинские термины ничего не говорят мне. – Отёк гортани сильный. Нужна срочная госпитализация. Сейчас сделаем ингаляцию с гормоном, чтобы снять спазм, и в палату.
Воздух, который я наконец вдохнула, оказался ледяным. Госпитализация. Значит, это серьёзно. Очень серьёзно.
Руслан, до этого мрачно наблюдавший со стороны, шагнул вперёд. Его лицо не выражает ни страха, ни заботы, только холодное, практичное раздражение.
– Сколько стоит? – спросил он отрывисто, как будто речь идёт о починке машины.
Врач медленно поднимает на него взгляд. В её усталых глазах мелькнуло что‑то – недоумение, потом презрение, быстро сменённое профессиональной сдержанностью. Я уловила этот переход.
– Дело не в деньгах, – говорит она, отчеканивая каждое слово. – Ваша дочь может задохнуться. Ей нужен кислород и постоянное наблюдение. Сейчас.
Он фыркнул, будто ему сказали, что-то смешное.
– Преувеличиваете. Сопли, температура. Пройдёт само. Мы лечились дома.
– В данном случае «само» может привести к остановке дыхания, – голос врача стал твёрже. – Вы родитель. Вы должны понимать ответственность.
Я вижу, как скулы Руслана напряглись. Его тяжёлый и ядовитый взгляд переключился с врача на меня. В нём читается немой укор: «Вот до чего ты довела своими нервами. Лишние траты, лишняя суета».
Я поражаюсь тому, насколько ему безразлична судьба собственной дочери. Он же отец Алии! Я зачала, выносила и родила её в кромешном аду, где мой каждый день мог стать последним. Где страх кружился рядом со мной, напоминая: а что, если Руслан в следующий раз не рассчитает силу? Что, если он навредит ребёнку, и родится калека?
Всё, что со мной происходило в период беременности, перелилось в болезнь дочери, которая уже стала хронической.
И в этот момент во мне что‑то переломилось. Не страх. Не отчаяние. Это было что‑то древнее, первобытное, острое. Весь леденящий ужас последних минут, месяцев сконцентрировался в одной точке – в безымянной ярости. Я больше не боюсь. Я готова драться.
Глава 20
Три дня.
Каждый час отмечался вибрацией телефона. Сначала я брала трубку, пыталась говорить спокойно, объяснять:
– Алие нужен покой, ей нужны капельницы.
Голос Руслана на том конце был как холодный гранит:
– Ты что, совсем спятила? Пиши отказ от госпитализации!
Я повторяла одно и то же: про анализы, про динамику, про необходимость наблюдения. Он не слышал. Или не хотел слышать. В его мире всё решалось приказом, а не аргументами.
Потом я перестала отвечать. Тогда начали приходить они. Его родственники.
Сначала тётя Руслана, с пирогом и глазами, полными жалости и упрёка. Она вошла в палату бесшумно, поставила тарелку на тумбочку, вздохнула.