– Деточка, что ты с собой делаешь? Муж волнуется, дом без хозяйки. Ребёнку дома лучше, в своей кроватке.
Я молчала, глядя, как Алия, приглушённо похныкивая, ворочается в больничной кроватке, опутанная проводами монитора.
На следующий день приехал его брат, Марат. Без гостинцев. С назиданием. Он встал в дверях палаты, широко расставив ноги, руки в карманах. Его тень закрыла свет из окна.
– Лейла, не позорь род. Все уже шепчутся. Руслан человек видный, терпеть не будет такого самовольства. Сама знаешь.
Его слова были не советом — предупреждением.
Я кивнула, не глядя на него. Мне не нужно было объяснять. Я знала правила игры. Но не собиралась в неё играть.
На третий день пришла моя свекровь. Глаза красные, от бессилия. Она села рядом, взяла мою руку своими холодными, дрожащими пальцами.
– Доченька, пожалуйста. Я не могу тебя защитить, если ты сама… Он же отец. Он не даст ребёнку пропасть. А так… ты наживаешь себе беду. Большую беду.
За окном медленно, безнадёжно падал снег, укутывая угрюмый больничный двор в чистую фату. Снежинки прилипали к стеклу, таяли, оставляя мокрые следы.
Я смотрела на снег и думала.
Как далеко сможет убежать женщина с больным ребёнком?
Очень недалеко. Паспорта у Руслана. Деньги – его деньги, на моей карте он видит каждую копейку и отчитывает откуда, куда, зачем. Машины нет. Друзей… тех, кто бы не боялся Руслана, не осталось. Даже собственная семья отказалась от меня.
Вокзал, аэропорт – первые места, где он будет искать. Нужны деньги наличными, наши документы, убежище, где Алию могли бы лечить дальше. Нужна целая сеть, паутина безопасности. А у меня с собой только сумка с пелёнками, пачка памперсов и ребёнок, дыхание которого всё ещё свистит, как крошечная, сломанная дудочка.
Я кладу ладонь на горячий лобик дочери, чувствуя под пальцами пульсацию родничка, и эта хрупкая жизнь одновременно является моим якорем и парусом. Убежать значит рисковать этой жизнью в дороге, в неизвестности. Остаться значит сдать её. И себя.
Остаться значит, что потом, спустя годы, Руслан сделает с дочерью то же, что и со мной. У нее будут все блага, но никакой свободы. Она будет расти в доме, где слово отца – закон, где слёзы не имеют веса, а страх – привычная тень.
На четвертый день меня вызвали в кабинет заведующего. Врач, усталый мужчина с добрыми глазами, который поначалу часто заходил ко мне справиться как у нас идут дела, теперь избегает моего взгляда, и протягивает мне бумагу.
– Лейла, я… Я не могу больше задерживать. Ваш муж прислал официальный отказ от дальнейшей госпитализации. Он – законный представитель ребёнка. У меня связаны руки.
Я смотрю на штамп, на размашистую, агрессивную подпись Руслана. Каждая буква в ней кричит о собственности. Его дочь. Его решение. Его жена.
– Она ещё слаба, – отчаянная попытка защитить своего ребенка. – Ей нужен уход ещё хотя бы три дня. Пожалуйста. Уверена, так будет лучше.
– Я выпишу вам все, что нужно. Курс. Вы сможете завершить его дома, – врач говорит быстро, виновато. – И рекомендации. Просто… будьте осторожны с дозировкой.
Выбор между виселицей и утоплением.
Я запеленала Алию, завернула в одеяло, что привезла моя мать. Она приезжала в тайне от отца, привезла горячую еду и помогала с ребенком, чтобы я немного поспала.
Дочка стала лёгкой, как вата. Она ничего не могла есть из-за болезни. Пока мы были на госпитализации, ей ставили капельницы, но ребёнок всё равно кушал плохо. Я чувствовала, как её тельце дрожит в моих руках.
Я выхожу из больничных дверей, пытаясь удержать на руках ребёнка и сумки с вещами. Колючий зимний воздух ударил в лицо, заставив меня вздрогнуть. Снег хрустел под подошвами скользящих ботинок.
В десяти метрах, ровно напротив выхода, стоит блатной кроссовер Руслана. Стекло водителя опущено, из темноты салона на меня смотрит лицо ненавистного мужа. Не злое. Не яростное. Спокойное. Терпеливое.
Лицо человека, который знает, что игра окончена, и он выиграл. Он даже не вышел, чтобы помочь мне. Он ждёт, когда я, с его дочерью на руках, пройду эти десять метров сама. Чтобы сделать очередной, добровольный шаг в его клетку.