Глава девятая
Дети видят и слышат многое, и счастье, что они не могут себе все объяснить, да и не знают, что объяснять нужно.
Я осторожно ссадила малышей с колен, прислушиваясь к звукам в доме. Ничего подозрительного я не слышала и, продолжая напряженно улыбаться, распорядилась:
— Заплети Наташеньке косу и не уходи отсюда, если только пожар не начнется. Поняла? Не оставляй детей ни на минуту.
— Мама! — заканючил Женечка, сообразив, что меня опять куда-то понесло. Ты еще долго будешь расти, солнышко, прежде чем начнешь понимать: иногда приходится оставить то, что тебе дороже всего на свете, чтобы его защитить.
Но как же сложно каждый раз делать шаг за порог, зная, что малыши смотрят вслед!
— Я скоро вернусь, золотце, — пообещала я. — Мама вас очень любит. Прасковья, смотри у меня!
Парашка была не лыком шита, а может, я для нее так и осталась несмышленой подопечной. Прежняя Липочка так точно, а новую она знала какие-нибудь неполные сутки.
— Вот чего тебе, матушка, там потребно? — возмутилась она, принимаясь заплетать Наташеньке косу. — Не вертись, барышня, смирно сиди! Что, барыня, без тебя не помрет? Не она первая, не она и последняя…
Это вот на что она сейчас намекает?
— Вот… дурная, — прошипела я, проглотив слово, которое детям пока было знать ни к чему, и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
Сначала странная смерть моего мужа, в которой Лариса обвиняла тихую Липочку, потом смерть Клавдии, потом попытка убить меня, теперь и Лариса при смерти? Кому же выгодно устранить всех — возможно, Домне, но из всего богатства — долги, старый склад вместо нормального дома и ряды, которые даром никому не сдались. А мне нужно быть рядом с очередной умирающей, когда явится доктор, чтобы хотя бы на этот раз не допустить на себя подозрений. Я не могу позволить себя обвинить, не имею права попасть в тюрьму, потому что я оттуда не выйду, какие в этом времени доказательства, какая презумпция невиновности, хорошо если раскаленным железом не тычут в ребра, как век назад, и не подвешивают на дыбе.
В коридоре висела гробовая тишина, и болезненный, приглушенный стон я услышала, лишь когда вошла в ту самую комнату, в которой вчера все началось.
И раздраженный голос Ларисы, сдавленный, будто ее душили.
— Чем доктору за визит платить, дура ты, дура? Мало я на Леонидку твою истратилась? А ты замолчи, встала и пошла работать, ленивая дрянь!
Домна что-то отвечала, но я не разобрала, пока не вбежала в кухню.
— Ой, матушка-матушка, ой, помоги, матушка, помоги! — измученно стонала Зинаида, скорчившись на грязном кухонном полу, и Парашка была права, она действительно сучила ногами, и юбка задралась, обнажив стройные ноги в изумительно новых черных чулках. — Ой, ой, помоги-помоги!
— Тебе что? — крикнула, чуть не плача, мне Лариса, и она сокрушалась не шутя. Что же, с учетом трат, которые у нее уже были, я ее кручину понимала. Слишком много смертей.
Слишком. Много. Смертей.
А то, что я вижу, похоже на что угодно: на перитонит, аппендицит, на колики или камень в почках, на внематочную беременность, в конце концов. Я не врач, и близко у меня нет медицинского образования, но зато есть общий уровень образованности, который в этом времени не снился даже маститым профессорам.
Не обращая внимания на визги Ларисы, я присела возле Зинаиды и заглянула ей в лицо. Она в сознании — уже хорошо, она способна на связную речь, ее не рвет, нет слюнотечения, и важно понять, ухудшается ли ее состояние или стабильно. Что я смогу поделать с этим пониманием, вопрос второстепенный.
— Посмотри на меня! — велела я, но Зинаида меня словно не слышала. Она продолжала стонать, теперь уже в голос, умоляла помочь, взгляд остекленел — ей было безумно больно, губы стали бледными, дыхание — отрывистым и совсем поверхностным. — Где у тебя болит, можешь сказать?
— О-о-ой! — взвыла Зинаида, и Лариса не выдержала:
— Чтобы духу ее не было в доме! — исступленно затопав ногами, завопила она, и я едва не оглохла. Отчаяние в голосе моей золовки было ни разу не наигранным, но только отчаяние, не испуг. — Вон! Сию секунду отсюда вон!
Возможно, Лариса говорила обо мне, но она сразу убежала, рыдая, и вряд ли от сострадания. Я с не меньшим отчаянием допытывалась у Зинаиды, что у нее болит, вспоминая все, что я знала о лечении…
Мои познания заканчивались на одной-единственной медицинской специальности, и то за прошедшие годы наука так ускакала вперед, что нынешним пациенткам не грозило, как мне когда-то, убить химиотерапией и облучением все яйцеклетки.