— А остальное все дре-бе-бе-день…
Дети сидели в уголке — Наташа с азбукой, которую она не выпускала из рук, Женечка с тряпочками. Я взяла малышей с собой — Парашка слиняла в свой птичник прежде, чем я успела ее остановить, и вечером ее ждала взбучка, конечно.
Освещение, обивка, мебель, которой мне не хватает, господи, где взять денег на это все? Я напрочь стерла зубы, так часто я сжимала их до скрежета, чтобы не зарыдать. Мне-Ольге было намного легче, как легче было любой женщине, любому человеку в самом конце двадцатого века. Тогда, на самый крайний случай, были бандиты. В этом веке тоже были бандиты, как я успела выведать у Евграфа. Только вот по какому-то кодексу чести им в голову бы не пришло кредитовать взбалмошную купчиху, а потом ее крышевать.
— Барыня, стол-то развалился! — окликнул меня крупный щекастый мужик, которого я про себя называла «бригадиром», и он отменно справлялся со своей разношерстной командой. — Вот как собирать прикажешь? Его же при матушке-императрице Иоанне еще делали, провалиться мне на сем месте, барыня!
— Вот что, Федул, — задумчиво проговорила я, глядя на то, что осталось от рабочего кухонного стола. — Это сложите, в растопку пойдет… Печник-то заходил?
— Заходил, барыня. Тверезый, добрый да грамотный! Вон он тебе оставил, — Федул кивнул в сторону, где «бригада» свалила свою верхнюю одежду и «ссобойки». — Что купить потребно да в каком количестве.
Я закусила губу. Не сметь рыдать!
— А что до тутошнего начальства, то Сан Проклыч передать велел, что сам обо всем позаботится, как вами и договорено.
Я кивнула. Печника, мужика с именем и репутацией, я нашла опять же по объявлению, и его работа, включая все договоренности с управляющим рядами и выкладку, обошлась мне в пятьсот целковых. Печь с плитой стоила еще двести целковых, и капиталы мои таяли, как лед по весне, но мне запретили бы разводить огонь и готовить без клейма одного из лучших — и самых дорогих — мастеров города.
Я сунулась в записку. Печник подробно расписал все затраты, чего и сколько мне купить и когда, указал сроки, даже время, когда его работы произведут больше всего шума. Да, дерет нещадно, но отвечает за результат, думала я и не сразу услышала, как Федул истошно вопит:
— Барин! Барин, да куда же вы, барин! Ай, Петр, Петр, барина хватай скорее, барина!
Тощенький и проворный Петр пробежал мимо меня, я вздрогнула и оглянулась, а затем бросилась за ним, изо всех сил стараясь не орать от ужаса. Но Петр не подвел и, пока я подбежала, уже снял со стола Женечку, который секунду подумал, а потом обиженно заревел.
— Благослови тебя Всемогущая, — искренне произнесла я, прижимая к себе ревущего сына, и полезла свободной рукой в ридикюль, потому что одним благословением сыт никто не будет. — Вот, держи.
— Да я, барыня, да я это, — забормотал Петр, но деньги взял и вернулся к работе. Я же поставила Женечку на пол и тыльной стороной рук утерла слезки.
— Тише, золотко, ничего не случилось, зачем ты на стол полез?
Прежде за сыном такого не водилось, но дети так и взрослеют.
— Там лучше видно, — шмыгнув носом, заявил Женя. Я наморщила лоб, он, видя мое недоумение, пояснил: — Там шторки.
— Какие шторки, солнышко? — Я поднялась, бросила запоздалый взгляд на Наташу, но ее от книжки нельзя было оторвать и за уши. — Какие шторки на столе?
— Как дома, — упрямо продолжал объяснять мне, непонятливой, Женечка. — Цветные. Ты дома шторки делала, которые из деревни привезла.
Интерьер ресторана?.. Ну да, я столько времени убила, чтобы понять, как будет выглядеть этот шалман… Даже думала отказаться от мысли отдельных занавешенных столиков, дичь выходила, не быть мне дизайнером, все же не быть.
— Я дома делал, а нянюшка у меня тряпочки забрала и сказала, что высечет. Она всегда так говорит, а никогда не высечева… высека…ет. Потому что добрая.
Женечка утер слезы, деловито подбежал к тряпочкам, которые он выпросил у Якшиной, но к ним давно добавилась масса других обрезков. То и дело на меня оглядываясь, он пошел по залу, выкладывая на каждый крестик на полу несколько цветных квадратиков.
Я стояла как прибитая пыльным мешком. Рабочие побросали дела, присоединились ко мне и пыхтели у меня за спиной, подошла Наташа и вцепилась мне в юбку. Я смотрела, как сын останавливается, рассматривает ткани, оставшиеся у него в руках, корчит гримаски, возвращается, бежит к уже разложенным, меняет квадратики и начинает свое путешествие по огромному для него залу снова.
И у меня что-то щелкнуло в голове. То, что в двадцать первом веке я назвала бы «законченной концепцией», и Федул таких премудростей не знал, но слово вставить осмелился.