— Дракон! Наталинька, вон дракон! А я его!
Дракона не было, это Псой Кондратьевич пробирался к столику, видимо, по пути из царской, чтобы ей разориться, полуподвальной уборной. Но Женя решил, что громила-купец на роль дракона сгодится, и я в ужасе прикрыла ладонью рот, потому что Парашка все видела, но сидела сычом — я тебе все припомню, дырявая ты калоша! Женечка вспрыгнул на бортик песочницы, взмахнул мечом, и я представила, что голову он Псою, конечно же, не снесет, но вот мне головы не сносить определенно.
— О-хо-хо-хо! — вскидывая руки и подхватывая Женечку, захохотал Псой, а потом подкинул малыша над головой и принялся его осторожно крутить и подбрасывать. — О-хо-хо, заборол, заборол, богатырь! Твоя взяла! Ох, заборол!
Женя визжал от восторга на весь ресторан. Никто и никогда не играл с ним так, а его отец… да лучше, чтобы Матвея дети не вспоминали. Агафья хмурила брови, но губы ползли в улыбке, а вокруг глаз бежали благостные морщинки богатой внучатами бабушки.
Она вдруг перестала улыбаться, и я, испытав очередной за сегодняшний день приступ паники, проследила за ее взглядом. Макар так и сидел — грудь колесом, на челе айкью перепелки, но бледная, измученная Авдотья смотрела, как Псой качает Женю, и в глазах ее медленно, нерешительно, но все-таки пробуждалась жизнь.
— Ну, будь по-твоему, вдова Мазурова, — все еще недоверчиво протянула Агафья. — Гляди, как детишки-то… оттаяла!
Стечение обстоятельств, легко не будет, и результата может не быть, но к чему говорить это женщине, у которой в сердце надежда пустила робкие, неуверенные ростки.
— Куприянова, — зачем-то поправила я и получила удар под дых.
— Куприянова? — переспросил Макар, и я едва не заорала — такой у него был мальчишеский, с подвизгом, неприятный голосок, вот на кого он походил — на попугая. Но величав, как премьер-министр. — Вы мичману Николаю Куприянову, часом, не родня? Я в Географическом обществе его слышал, аккурат перед тем, как он на «Форварде» нервегском ушел. Наш государь интерес свой нервегскому королю показал, моряков дал, а мне торговый профит, как пути северные новые откроют…
— Рот-то закрой, лапоть, — каркнула на него мать, и Макар послушно заткнулся. — Уж не позорился бы перед купечеством, профит у него торговый, у тебя мыши последнее зерно пожрали, что зимой не сгнило! Говорила я тебе, матушка ты моя, что он остолоп? — доверительно напомнила мне Агафья. — Ну так сама убедись. Позорище ты мое!
Мне было плевать, что старуха, переписав меня одним махом из заклятых врагов в союзники, опять выставляла в моих глазах взрослого и вполне дееспособного сына дураком. Меня шарахнуло упоминание о зерне, потому что я помнила, отчего хлеб гниет за половину зимы.
И как умирают от этой же самой причины.
Глава двадцать шестая
— Да как же, матушка, зерно сгнило? — всплеснула руками я и совершенно не притворялась. В птичий крик я вложила все свое разочарование.
Я не подозревала ни в чем сидевшего напротив меня красавца с опилками в голове. Зря.
Домна по сговору с Макаром Ермолиным скормила ядовитые грибы моему мужу. Из кожи вон вылезла, чтобы Лариса — или Клавдия? — отправилась рыбам на корм. Подсыпала Зинаиде хлебный цвет, поскольку та заприметила, отчего опрокинулась лодка. От Домны Макар мог избавиться сам, как от ненужного исполнителя. Сил у такого лося хоть отбавляй, достанет ли у него мозгов на столь изощренный план?
Я среди прочих жертв до обидного неприкаянная. Меня просватали за Макара, перечить матери он не смел, а приказать прикончить навязчивую бабенку мог запросто. Но сговор был после гибели Ларисы — или Клавдии, и жизнь Липочки Лариса обменяла на собственную жизнь до сватовства.
Глупышка Липа едва не умерла задолго до того, как Домна прошлепала в тишине кухни туфлями, и свет в глазах Олимпиады Мазуровой померк, чтобы забрезжить для Ольги Кузнецовой. В любви и на войне все средства хороши, так Липу спасла или сгубила ее настойчивость?
— А так и сгнило, матушка моя, как гниет? Вместо чтоб крышу перекрыть, Макарка деньги на коней потратил. Будь они неладны, эти кони, — не догадываясь, какие чудовищные мысли бродят в моей голове, Агафья вздохнула, почесала за ухом, с сожалением созерцая сласти на столе, я кликнула полового и велела ему собрать корзинку для дорогих гостей.
Макар суетился, укутывал красавицу-жену роскошной шалью, хотя наступающий вечер не разогнал жар с каменных улиц. Я, уже поняв, что Макар — человек управляемый, способный лишь на понты, сняла с плеч Авдотьи шаль, свернула ее и вручила Агафье. Старуха благодарно закивала, перекинула шаль через плечо, приняла с довольным видом корзинку у полового.