Нажав отбой, он сунул мобильник в задний карман, набросил на плечи пиджак и выскочил из квартиры.
На крыльце, как оказалось, уже поджидали журналисты. Беркант успел только сделать шаг за дверь, как на него тут же набросились, притиснули к стене дома, принялись совать в лицо микрофоны.
– Брегович-бей, несколько слов о разразившемся скандале!
– Какие отношения вас связывают с хозяином клуба «Гетто» Серканом?
Да что же это? Уже и Серкана сюда приплели? Этот урод явно не обрадуется, теперь снова кредит ему закроет…
– Правда ли, что вы много лет скрывали свою ориентацию?
– Шерилл Кент была для вас всего лишь ширмой?
Кое-как отбиваясь от особо наглых папарацци, прикрывая локтем лицо и уворачиваясь от микрофонов, он выбрался на проезжую часть и вскочил в первое же приблизившееся такси.
Он не успел даже выйти из машины у дома матери, та, поджидавшая его на крыльце, сразу же вскочила в салон и продиктовала таксисту новый адрес.
– Куда мы едем? – ошалело спросил Беркант.
– Я уже обо всем договорилась, – важно сообщила мать. – Я помогу тебе, мой бедный сын. Мне теперь все ясно – это твоя Саадет напустила на тебя шайтана. Поэтому тебя черти хороводят. Поэтому тебе так не везет.
– Мама, ты с ума сошла? – охнул Беркант. – Что за Средневековье? Ты же всегда была современной женщиной.
– Давай, смейся над матерью, – зазвенела слезами в голосе мать. – Как будто ты недостаточно страданий мне причинил, теперь еще и отказываешься принять помощь. Может быть, тебе нравится, что о тебе пишут такую грязь, а на меня, честную женщину, показывают пальцем за то, что я воспитала такого сына?
– Хорошо, – простонал Беркант, прижимая ладонь к мгновенно занывшему виску. – Хорошо, я сделаю все, что ты от меня хочешь. Только перестань причитать, умоляю.
Он и глазом не успел моргнуть, как оказался в маленькой слабо освещенной комнатке расположенного на окраине Стамбула дома. Мать сюда не пустили, велели подождать в приемной, среди других посетителей, притащивших сюда своих родных. Берканта же встретил мулла, про которого мать по дороге успела наболтать ему каких-то досужих баек. Якобы этот высокий могучий человек уже не раз исцелял бесноватых и неизлечимо больных.
– Он прочтет над тобой суру Ясин, – внушала мать, – и тогда шайтан выйдет из тебя и не станет больше мучить. И ты заживешь светло и праведно.
Впустив Берканта в комнату, ничуть не напоминающую по виду некое мистическое святилище, скорее обычный кабинет, мулла, окинув его тяжелым, определенно осуждающим взглядом, кивнул на аккуратно застеленную койку в углу. У Берканта не было никакого желания укладываться на нее и позволять проводить над собой какой-то дикий обряд, но он рассудил, что это единственный способ успокоить разошедшуюся не на шутку мамашу.
Дождавшись, пока он уляжется, мулла накрыл его зеленой простыней с головой. Лишившись возможности видеть, что происходит, Беркант тревожно заерзал. Ко всему прочему под тряпкой было невыносимо душно. Мулла раскуривал над ним какие-то благовония, от которых по комнате струился пахучий дым, кажется, ходил вдоль кровати, а затем вдруг начал читать звучным баритоном:
– Узу билляхи минашшайтаани рраджим. Бисмилляхи ррахмаани ррахим.
Суру Ясин Беркант неоднократно слышал, когда бывал на чьих-нибудь похоронах. Но набожным человеком он никогда не был, вообще считал, что в душе он буддист. Даже присутствовал на обряде сжигания мертвых тел, когда был с Саадет на Тибете. Знал бы суровый мулла об этих его духовных поисках…
И все же монотонные напевные звуки как-то убаюкивали, умиротворяли. Он почти «поплыл», расслабившись и забыв на миг о свалившихся на него невзгодах, когда его внезапно больно ткнули палкой в область солнечного сплетения.
Беркант заорал от неожиданности, дернувшись на своем узком ложе, и тут же получил новый удар – на этот раз по пяткам. И еще, и еще. Мулла, не жалея сил, лупил его, очевидно желая, чтобы шайтан испугался и покинул облюбованное тело.
Да что же это такое? Что за безумие? Во что превратилась его жизнь? Просто уму непостижимо! Он, талантливый человек, известный актер, любимец публики, вечное искушение для женщин любого возраста и сословия, лежит в какой-то конуре под зеленой тряпкой и терпит побои. За что? Он ведь даже не гей!
– Хватит! – рявкнул Беркант, подскочил на койке, содрал с себя зеленое покрывало и бросился к двери.
Мулла грозно взглянул на него и попытался преградить путь. Но Беркант, обезумевший от боли и ужаса перед абсурдом, которым обернулась его жизнь, сумел проскочить мимо. Люди в приемной, увидев его, ворвавшегося сюда, дико вращая глазами, повскакали со своих мест, зашумели. Мать в отчаянии прижала руки к груди: