Ночь за ночью, день за днем, по мере того, как моему онемевшему телу возвращались силы, а пальцы рук обретали чувствительность и слова начинали складываться в предложения, я стала заставлять себя разговаривать с собой. Я отчаянно пыталась выпутаться из того ватного небытия, куда провалилась, разбившись весенней ночью в Стамбуле. Я должна была сосредоточиться, осознать случившееся, но мысли путались, Борис, я никак не могла найти себя в своем собственном теле, я потерялась, мой светлоокий ангел, брат мой, тогда мне казалось, что я потерялась навсегда…
Долгое время я училась слушать и слышать все звуки, издаваемые теперь как будто новой для меня вселенной, при этом сохраняя внешнюю отрешенность. И вскоре я ощутила некое движение внутри, порыв, я не знаю, как объяснить тебе это, Борис… Внутри меня снова зародилась жизнь, мысли закипели, я поняла, где я и что со мной произошло.
Ненависть стальной хваткой сдавила мне горло. Это было первое осознанное чувство, которое я испытала в больнице. Ненависть, ярость, бешеная злость – именно они спасли меня, Борис. Я снова стала собой.
Есть люди, которые все равно уйдут, мнимые друзья, – при малейшем приближении шторма, даже не разобравшись, не выяснив, настигнет ли их этот шторм, они исчезают. Не стоит их удерживать, не стоит на них рассчитывать. Я давно научилась распознавать их, знаешь. Отец заставил меня запомнить первое правило бизнеса: не доверяй! Поэтому у меня нет друзей, а тем, кто испугался стихий, я всегда желала попутного ветра. И когда наступало ясное, солнечное утро, никогда, никогда не впускала их обратно в свой не боящийся никаких стихий дом.
Настоящие друзья не уходят. Они могут обижаться, могут спорить с тобой, могут ударить… Но они никогда не предадут, не оставят тебя одного. Борис, я всю жизнь искала такого человека, такого как ты, ведь ты бы тоже никогда не оставил меня, я знаю… Когда я нашла его, узнала сразу и приняла в своем сердце, и поцеловала его утомленные глаза, и прижала его к себе, и вдохнула его запах. Я хотела только одного – чтобы он не уходил. Не предавал меня, понимаешь? Чтобы остался таким, какой он есть: зависимым от фобий, наркотиков, алкоголя, мнения толпы и своих амбиций. Лишь бы не уходил. Любая, абсолютно любая физическая боль никогда не сравнилась бы с той душевной болью, с тем бесконечным, пламенеющим адом, в который я погрузились, когда он оставил меня. Лучше бы он выстрелил в меня тогда, я бы все смогла вынести и простить, но только не его уход. Я не смогла простить потерю того, кого ждала столько лет, своего единственного возлюбленного и друга, это было невозможно. Я не смогла простить ему то, что он лишил меня себя.
Я вижу в хромированном блестящем поручне свое собственное отражение, отражение добычи – в глазах смеющегося охотника. Дуальность, раздвоение, полное сумасшествие, я помню, я заметила тогда на дне его зрачков, черных, пустых, как мартовское небо над Стамбулом… Наверное, я уже тогда знала, что потеряю его, а вместе с тем свой покой, превращусь в жалкую, ревнивую идиотку…
Тогда это не было важно, той ветреной ночью, когда мое отражение преломилось надвое в его аквамариновых глазах.
Все океаны вселенной, все самые восхитительные города, все богатство этого мира, все весенние ветры и самые прекрасные побуждения, мой будущий покой и стабильность перестали иметь значение сразу и навсегда… Знаешь, я поняла. Наверное, я бы и сейчас сделала этот же выбор… Я уже тогда знала, что обречена помнить эти глаза всегда и особенно вспоминать их непроглядными стамбульскими ночами… Человек, который был больше, чем судьба. Был ближе, чем кто-либо, кого я встречала… Тот, которого следует забыть, потому что он никогда не вернется, никогда не вспомнит, у него короткая память. Все слезы этого мира, непролитые слезы мои, вся печаль и безысходность моей жизни – всё случилось тогда; я не просто упала вниз, в пустоту, и полетела в бесконечность… Я стала никем, я исчезла, я потеряла всё: брата, возлюбленного, сына. Я потеряла Берканта. Ибо он и был всем. Все кануло в эту темную страшную пропасть, провалилось вместе со мной. Разбилось и разлетелось. Вдребезги.
Алина заявилась в больницу, когда София уже начала понемногу вставать с постели и ходить по палате, превозмогая боль в срастающихся ребрах. Речь до сих пор не вернулась к ней, а потому спросить врачей о перспективах лечения София не могла. Эскулапы же, очевидно, решив, что вместе с немотой она приобрела и глухоту, разговаривали с ней медленно и громко, как с непонятливым ребенком, проговаривая слова едва ли не по слогам. Это раздражало до крайности, порой Софии хотелось вскочить с места, затопать ногами, заорать: «Я прекрасно вас понимаю! Я все отчетливо слышу!» Но сделать этого она не могла. А выражать свое недовольство действиями не решалась – уяснила уже, что это ведет только к новой дозе успокоительного.