София, по правде говоря, даже немного завидовала такому замысловатому безумию. Должно быть, это было интересно – целыми днями смотреть страшные мультфильмы про скачущих на карнизе зеленых демонов. Саму ее никакие подобные видения не посещали. Мир вокруг сдулся, сузился до крохотного клочка, со всех сторон окруженного белыми стенами. Клочка, провонявшего столовским гороховым супом, хлоркой и смрадом, исходившим из закрытых палат, где размещались безнадежные пациенты. В этом мире не было времени, никакого прогресса, движения из прошлого в будущее. Он был монолитным, застывшим в мгновении, словно глупой мошкой залип в капле смолы и теперь навсегда был обречен темнеть черной точкой в куске янтаря, болтавшегося в качестве украшения на чьей-нибудь шее. В этом мире Софию окружали незнакомые женщины: они бродили вокруг, рассеянно глядя по сторонам, пытались увлечь ее в угол и поведать какую-нибудь дикую тайну, вроде того, что директор больницы – посланник с Альфы Центавра, временами принимались орать и биться, после чего обычно оказывались замотаны в смирительную рубашку и обколоты успокоительным. Еще в этом мире существовали врачи – вечно занятые, смотревшие мимо нее люди, задававшие пару дежурных вопросов и, привычно не получив ответа, делавшие какие-то пометки в блокноте. Врачи, при любом неповиновении отдававшие приказы скручивать пациентов, привязывать к койкам, колоть галоперидолом, от которого в голове мутилось, а тело отказывалось подчиняться. Медсестры, санитарки, работники столовой… Запомнить их всех было невозможно, да и не нужно – все равно они здесь выполняли функции декораций. Самое главное, самое динамичное, что происходило в этом мире, заключалось у Софии в голове, и временами она даже рада была, когда очередной сделанный по расписанию укол выключал этот громокипящий внутри черепа мир и позволял провалиться в дурманное, но такое вожделенное забытье.
Потому что в те часы, когда ее сознание возвращалось к реальности, оно не переставая снова и снова возвращало ее к образу Берканта, к его тонким нервным рукам, все еще прекрасным; несмотря на окружившие их тени и сеть мелких морщинок, аквамариновым глазам, к его голосу – такому звучному, такому бархатному даже в те моменты, когда он, волнуясь и торопясь произвести впечатление, скороговоркой выпаливает английские слова. И если раньше София мысленно рассматривала, перебирала эти милые черты с любовью, то теперь каждый подобный миг все сильнее распалял поселившуюся у нее внутри ненависть.
Ненависть растеклась по моим венам. Сначала она заменила кровь, но под воздействием внешних факторов свернулась, застыла, и теперь все мое естество изменилось. Ненависть берет начало где-то в висках и затем вяло, тягуче волнами устремляется вниз, обесточивая пальцы. Кисти рук холодеют, и где-то в области грудной клетки разгорается ледяное пламя.
Мой мир состоит из ненависти, черной, как непроглядная тьма сырого подвала, непроходимой, как высокогорные тропы, ведущие к Джиллабаду.
Я тот человек, которого не стоит иметь в стане врагов. Не потому, что я всесильная, а потому, что во мне нет страха смерти и безысходной боли.
Итак, я ненавижу. Ненавижу не врага, недостойного соперника – это просто. Я ненавижу того, кого любила больше жизни.
И я знаю, что мне не составит труда устранить его.
Но когда я себе представляю, как от почти неслышимого выстрела в висок вдребезги разлетается то, что когда-то было такой красивой, одержимой идеями и страхами головой, и рваными, окровавленными ошметками оседает на стенах, мне становится тоскливо. Ибо ненависть подобного рода не победить даже смертью. Ликвидировав ее объект, не погасить ледяное пламя. Она будет жить во мне – кровная, черная, дьявольская ненависть, ненависть волка, зверя, нечеловека, ненависть к самой себе. Даже уничтожив его, я не перестану его ненавидеть.
По коридору прогрохотали тяжелые шаги, и толстая баба из соседней палаты наконец унялась. Наверное, укололи… Укололи и привязали, как вязали саму Софию, все первые дни пытавшуюся отсюда сбежать.
Трудно поверить, но София довольно быстро привыкла к здешним почти постоянным воплям, к матерщине медбратьев, к запрету закрывать двери в палату. К тому, что любое проявление свободной воли немедленно карается. К этим тюремным порядкам, в которых ей отводилась роль опасного и строптивого заключенного.