Она провела здесь уже неделю. Карл оказался прав, он действительно каким-то образом смог убедить Алину подписать разрешение на перевод Софии в его клинику. Какими такими сведениями он обладал, что сумел заставить мачеху стать такой сговорчивой, София не знала. Карл отказывался отвечать на эти вопросы, утверждая, что это пока не важно, к настоящему Софии они перейдут не раньше, чем разделяются с прошлым. И в конце концов София поняла, что Карл не отступится, так и будет гнуть свою линию, пока она не согласится ответить на все его вопросы. Что ж, выбора не было, приходилось выполнять условия сделки.
Это, пожалуй, был их первый серьезный диалог с Карлом. Или скорее все же монолог. Скрывать то, что способность разговаривать вернулась к ней, София перестала почти сразу после приезда. В этом не было никакого смысла, ведь Карл еще там, в московской больнице, ее раскусил. Но вот пускаться в откровения не хотелось совершенно. Однако же Карл какими-то своими психологическими приемчиками смог все же развести ее на рассказ о прошлом.
Ощущения теперь были странные. Нет, легче ей, как обещали все эти доморощенные психологи, не стало, в этом смысле изливание души оказалось совершенно бесполезным. Внутри теперь что-то тяжело плескалось и холодило, будто бы грудь ее переполнилась ледяной водой, в которой плавали подтаявшие разнокалиберные льдины с острыми краями. И все же София чувствовала, что этот их сегодняшний разговор что-то сдвинул, – возможно, лишь внешне, приблизил дату ее выхода из этой очень комфортабельной, но все же тюрьмы. Однако и это было уже неплохо.
Карл, расположившийся в кресле напротив, медленно кивал каким-то своим мыслям, потом вскинул глаза на Софию и улыбнулся:
– Очень хорошо. Я рад, что ты наконец решилась заговорить и так подробно ответила на мой вопрос. Думаю, это может стать началом продуктивной работы. Теперь дело пойдет. Отдыхай, Софи.
4
За окнами моей темницы хлынул летний дождь. Сначала я считаю капли, хлестко бьющиеся о стекло, потом вяло пытаюсь отмахнуться от мухи, изводящей своим жужжанием. Секунды текут равномерно, ничего не меняется. Эти секунды давно сложились в недели. Сегодня три месяца, как ты меня оставил, я наконец вспомнила что-то очень важное, что тревожило меня с утра. А именно: ровно три месяца назад я вернулась с того света, хотя не должна была бы. И это тоже удивительно. Странная тяга физического тела к жизни без особых на то оснований…
После того как я, прежняя, умерла, я думаю только о том, что когда-нибудь я выйду из этого дома скорби и тогда… Тогда я найду тебя. И дождь ли будет лить как из ведра, ночь ли на дворе или день случится в этот момент, мне будет решительно все равно. Ты заплатишь сполна за мою новую жизнь. За адскую тьму, за чертову воронку безысходности, в которую ты меня затянул. Ты заплатишь. Я выжгу из памяти твой ненавистный ночной силуэт. Я тебя убью.
Пожалуй, мне стоило сохранять молчание, в этом было нечто поэтическое. Доктор Карл должен был бы знать толк в возвышенных страданиях. Но он заставил меня разговориться, не давя на некое сомнительное облегчение, которое я испытаю, излив душу, не обещая исцеления, но, как хитрый делец, напирая на то, что сделка есть сделка. И тут он был прав, я – бизнесмен, я не могла нарушить условия нашего своеобразного контракта.
Теперь же ненависть, которую я все это время носила внутри, льется из меня полноводным бурным потоком, и конца ей нет. А значит, и у меня нет другого выхода, кроме как поддаться ей и употребить в дело.
В саду на корявых низкорослых деревьях поблескивали уже начинающие наливаться румянцем яблоки. Теплый полуденный воздух напоен был их сладким медовым ароматом. Пестрая бабочка мелькнула в вышине, опустилась ниже, присела на ветку и задрожала разрисованными крылышками. Картина складывалась совершенно идиллическая. И София, как ни старалась, не могла не поддаться опустившемуся на сад ленивому, сонному томлению. Черт его знает, что было тому виной – жара ли, медикаменты или приглушенный убаюкивающий голос сидевшего напротив нее Карла.
Она начинала понемногу привыкать к этим их ежедневным неспешным беседам, которые сторонний наблюдатель вполне мог бы принять за благостные встречи доброго дядюшки и его строптивой племянницы. В отличие от московского психиатра доктор Густавсон всегда находил время для разговора с ней и не скрывал своего неподдельного интереса к ней и ее случаю. И София, с одной стороны раздраженная его настойчивым вниманием, с другой стороны, не могла не испытывать некоторого удовлетворения от того, что здесь в отличие от московской клиники ею все же занимаются.