– И как ты на это реагировала? Что ты чувствовала?
– Порой мне казалось, что я начинаю его ненавидеть… И мне это нравилось. Он был единственным звеном, еще связывавшим меня с погибшей семьей. Я цеплялась за него, подсознательно пытаясь вернуться в прошлое. Это было невозможно и лишь приносило мне страдания. А его холодность и жестокость позволили мне окончательно порвать с той жизнью и убедиться в том, что я – сама по себе.
– Итак, значит, отношения с отцом привели к тому, что ты постаралась отгородиться от семьи. А что же с потребностью заботиться о ком-то? Ты испытывала ее?
– Пару раз я пыталась завести собаку, отец позволял мне это, несколько месяцев наблюдал за тем, как я вожусь с щенком, а потом заявлял, что мы должны переехать и взять с собой питомца не получится. Заставлял меня собственноручно пристраивать его другим хозяевам… Что ж, в конце концов я усвоила урок и поняла, что не хочу больше ни к кому привязываться. И не имею права позволять другому живому существу проникаться ко мне чувствами. Так что нет, нет, Карл, в последние лет… пятнадцать вся моя любовь и нежность были обращены на фигуру погибшего брата. Ну и, конечно, на любимую себя.
– Ты в самом деле полагаешь, что в тебе живет хоть капля любви к себе? – тонко улыбнулся Карл и, не дожидаясь ответа, пробормотал себе под нос: – А ведь я не ошибся, ты – один из самых моих интересных случаев… Я вот еще о чем хотел тебя спросить. Мне известно, что ты увлекалась экстремальными видами спорта. Скажи, пожалуйста, что ты испытывала, мчась на мотоцикле или ныряя в воду с большой высоты?
София задумалась на мгновение, воскрешая в памяти ощущение бьющего в лицо ветра и разверзающейся под ногами головокружительной пропасти.
– Радость… – в конце концов ответила она. – Восторг. Ощущение всесильности от преодоления страха. Чувство, что я непобедима…
– Что ты контролируешь ситуацию и способна в любой момент переломить ее в свою пользу, правильно? – подхватил Карл. – А скажи, испытывала ли ты подобные ощущения в остальных областях жизни?
– Иногда… В работе.
– А во всем, что касается личного?
София разгладила ладонью ткань мягких трикотажных брюк на коленке и, помолчав, призналась:
– Нет.
– Подытожим, – кивнул Карл. – После перенесенной травмы ты запретила себе испытывать чувства. Опасаясь снова пережить невыносимую боль, просто заблокировала собственные эмоции. Твой отец приложил руку к тому, чтобы этот паттерн закрепился, и в дальнейшем ты верно ему следовала, отпуская себя лишь во время рисковых, опасных ситуаций. Только в них твои запертые внутри эмоции имели выход. Хорошо, так что же изменилось в тот момент, когда ты встретила человека, с которым у тебя был роман до аварии? Почему выработанные тобой блоки и отцовские наставления – или, если хочешь, отцовское проклятье – перестали действовать?
София все же взяла в руки чашку, покачала ее в воздухе, посмотрела, как плещется в фарфоровые стенки теплый янтарного цвета чай, и в конце концов, не поднимая глаз на Карла, выговорила:
– Он напомнил мне брата.
– Но ведь Бориса ты в последний раз видела двадцать лет назад, когда ему было шестнадцать. Как же ты могла узнать его, спустя такой долгий период времени, да еще и во взрослом мужчине?
– Я… – София помолчала, раздумывая, как лучше сформулировать свою мысль, и начала снова: – Мы с Борей были очень похожи. Внешне. Мне доставляло удовольствие становиться рядом с ним у зеркала и разглядывать наши лица, пытаясь понять, какие изменения жизнь внесла в данные нам природой черты. Его сделала более мягкими, человечными, мои – решительными, грубыми. И глаза у него были светло-голубыми, как у нашей матери.
– Ты все время подчеркиваешь, какими разными вы были с братом, сравниваешь ваши характеры, притом это сравнение всегда происходит не в твою пользу, – задумчиво произнес Карл. – Вероятно, повторяешь паттерн, усвоенный от матери. Все, что было в Борисе, – хорошо. Все, что в тебе, – плохо. Но не думала ли ты, что, возможно, именно твои черты характера позволили тебе выжить, в то время как душевные качества Бориса обрекли его на гибель?
– Конечно, думала! – с жаром отозвалась София. – Но если это и так, то это неправильно, несправедливо. Он, лучший из нас, должен был выжить, а я – умереть.
– Потому что этого хотела твоя мать? – сверкнул глазами Карл, поигрывая пальцами на столе. – Не оправдав ее ожиданий в других аспектах, ты хотела бы оправдать их хотя бы в этой ситуации? Но это невозможно, Софи. Справедливости на свете нет. Есть только естественный отбор, сама жизнь заинтересована в том, чтобы ее течение не прерывалось, продолжалось при любых обстоятельствах. И она сама отбирает особей, способных лучше всего обеспечить выполнение этой задачи. Вполне возможно, что вся наша человеческая мораль противоречит биологии… Впрочем, мы отвлеклись. Продолжай, пожалуйста.