Мне нужно было сделать что-то, иначе я могла взорваться.
Поговорить с Эваном, найти Майки, дождаться его приезда. Думать об Эллис. Я так сильно, сильно, сильно скучаю по ней.
Все сидели в комнате для творчества, склонившись над длинными пластиковыми столами. Мисс Джонни обошла всех, бормоча под нос теплым глубоким голосом. Она носила фиолетовые тюрбаны и короткие рубашки прямого кроя.
Когда я впервые пришла на творчество и просто сидела без дела, она сказала: «Ты можешь сидеть столько, сколько тебе захочется. Это тоже хорошо, девочка». Я ничем не занималась, но не потому что мне не хотелось приклеивать блестящие звездочки на цветную бумагу или смешивать акварельные краски, я сидела так потому, что болели руки. Я чувствовала боль везде, вплоть до кончиков пальцев, и руки были очень тяжелыми в повязках.
Руки все еще болели. Но когда мисс Джонни сообщила:
– Мы с доктором Стинсоном тут немного поболтали, – и пододвинула ко мне красивый желтый блокнот с универсальной газетной бумагой и совершенно новый угольный грифель. Я жадно сжала пальцами карандаш. Небольшие вспышки боли прострелили мое предплечье снизу доверху. Шрамы еще были очень болезненные и стянутые, и будут такими еще очень долгое время, но мне было наплевать. Я тяжело дышала. Начала усердно работать. Мои пальцы стали лечить меня. Они так долго бездействовали.
Я рисовала ее. Рисовала их. Бумага наполнялась: Эллис и Майки, Эван и Дамп, даже малыш Дэнни. Я заполняла каждый миллиметр бумаги, пока там не появился весь мой мир с теми, кого мне не хватает.
Когда я подняла голову и огляделась, оказалось, что все уже ушли, кроме мисс Джонни, которая включила свет. За окном стемнело. Она пила кофе небольшими глотками из пластикового стакана и прокручивала текст в своем розовом телефоне. Потом подняла глаза и улыбнулась.
– Лучше? – спросила она.
– Лучше, – кивнула я в ответ.
Сегодня я с нетерпением ждала встречи с Каспер. Хотела рассказать ей о занятиях творчеством, о том, что я нарисовала и что значит для меня рисование. Думаю, она обрадуется. Но я толкнула дверь и увидела, что она не одна. С ней была доктор Хэлен.
Черепаха спряталась внутрь затонувшего корабля.
Когда я вошла, доктор Хэлен обернулась и произнесла:
– О, Шарлотта, пожалуйста, присаживайся здесь. – И похлопала по коричневому стулу, на котором я обычно сидела. Я посмотрела на Каспер, но она не так добродушно улыбалась, как обычно. Улыбка была… не такая широкая.
Доктор Хэлен намного старше Каспер, с морщинами в уголках глаз и слишком темными румянами для ее цвета кожи.
– Мы с доктором Стинсоном обсуждали твое улучшение, Шарлотта. И я очень довольна, что ты сделала такие большие успехи за столь короткое время.
Я не знала, что должна: ответить ей, улыбнуться или еще что-то, поэтому молчала. Я начинала пощипывать свои бедра через цветастую юбку, но Каспер заметила это и нахмурилась, поэтому я прекратила.
– Тебе пришлось столько всего испытать в таком юном возрасте, я просто…
И тут она странным образом остановилась и стиснула зубы, и заговорила очень резко, обращаясь к Каспер:
– Ты собираешься мне помочь с этим, Бетани?
Я все еще пыталась осознать это имя Каспер: «Бетани, Бетани, Бетани», поэтому мне требовалось время, чтобы понять, что она говорит мне.
– Что? – спросила я.
Каспер повторила:
– Мы выписываем тебя.
Потом доктор Хэлен рассказала мне о специальном психиатрическом лечении, которое я проходила в больнице, о моей матери, что ей нужно встретиться с судьей и подписать бумаги, потому что «ты могла причинить вред себе и другим», о страховке, о моей бабуле, о которой я не вспоминала уже долгое время. Эти слова с шумом ударились в моей голове, а сердце все сжималось и сжималось. Я спросила о матери, но оказалось, что я начала заикаться. Тогда я стала кусать язык, пока не почувствовала слабый металлический привкус крови во рту.