— Я буду астрономом! — Ответ звучал гордо.
Возможность разных — и самостоятельных! — решений была самым впечатляющим открытием моего детства.
Путь был выбран. Теперь надо было начинать его — с приготовительного класса.
Мама искала домашнюю учительницу. Когда приходили по объявлению учительницы, мы подслушивали под дверью и подглядывали в замочную скважину. Одна нам показалась злющей, другая — скучной. Видимо, и маме тоже. Но вот пришла молодая, веселая, к тому же студентка!
— Почему же вы остаетесь на зиму в Севастополе? — спросила мама.
Шел такой оживленный разговор, и вдруг тишина. Боже мой, почему? И какое маме дело — почему?
— Ольга Леонидовна, вы, наверно, слышали… о студенческих событиях?
— Понимаю, — после паузы сказала мама.
Мы не поняли. Но, если гипноз доступен детям, в эту минуту все силы гипноза обрушились на маму через замочную скважину. И мама сказала, что надо учить нас по программе приготовительного и первого класса гимназии, чтобы весной мы сдали экстерном экзамены.
— Значит, и «закон божий»? — тихо спросила студентка.
У нас в семье религию не признавали, а церкви мама боялась, считая, что там можно подхватить инфекцию.
— Придется, — сказала мама.
Снова заминка. Что еще?!
— Мне не трудно, Ольга Леонидовна. Но тут есть одно обстоятельство. Я еврейка.
И снова тишина. Тишина. Тишина.
— Это дело совести, — огорченно сказала мама, — конечно, если вам не позволяют ваши убеждения…
— Ах, при чем тут убеждения! Может, вы сочтете неудобным…
Гуля смотрела на меня своими большими глазами. Я — на нее. Что такое еврейка? И почему неудобно?
— Мы же интеллигентные люди! — воскликнула мама. — Это чистая формальность, что делать, если полагается по программе!
Они еще поговорили и посмеялись, затем мама негромко позвала нас, видимо отлично зная, что мы под дверью. Мы чинно вошли и вообще вели себя как образцовые девочки, даже сделали изысканные реверансы. А со следующего дня начали заниматься с Софьей Владимировной — лучшей из учительниц, каких я когда-либо знала.
Читала я свободно лет с шести, кое-как писала поздравления бабушкам, сосчитать, что нужно, умела, а таблицу умножения и таблицу слов на букву «ять» выучила назубок, когда болела корью, — таблицы висели перед глазами. Поэтому я приладилась писать диктовки и решать задачки вместе с Гулей, молитвы по программе приготовительного класса выучила походя, а Гулин учебник Ветхого завета знала гораздо лучше, чем Гуля, потому что она д о л ж н а его учить, а я — хочу — учу, хочу — нет. Кроме того, мы читали вслух «Детство» Толстого. Когда кончили, Софья Владимировна прочитала нам рассказ о Ваньке Жукове и «Спать хочется» — так прочитала, что мы прослезились.
— Вот какое разное бывает детство, — сказала она. — Правда, несправедливо?
После занятий мы гуляли на Приморском бульваре или на Мичманском, ходили в музей Севастопольской обороны, называвшийся Панорамой, и на Малахов курган, где сохранились траншеи, редуты, пушки и круглые ядра — наши и французские. Слово «война» обретало зримые формы. Сколько интересного рассказывала Софья Владимировна во время прогулок! О матросе Петре Кошке, пробиравшемся в тылы французских войск. О партизанах Отечественной войны 1812 года. О крестьянской девушке Жанне д’Арк, отдавшей жизнь за свободу Франции… Вот что такое война!
Но однажды наша дорогая учительница рассказала нам о молоденькой революционерке Вере Засулич, стрелявшей в жестокого петербургского градоначальника. Затем — об узниках Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей… О Ленском расстреле, из-за которого по всей стране были забастовки и студенческие волнения…
— И такая есть война, девочки! Самая справедливая.
От нее мы узнали песню, которую можно петь только потихоньку, потому что она з а п р е щ е н н а я. «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою, родину-мать вы спасайте, честь и свободу свою!» Мы вполголоса разучивали ее, сидя на берегу моря, и море вторило песне рокотом волн в прибрежных камнях. «Если ж погибнуть придется в тюрьмах и шахтах сырых…» Я содрогалась, но страх мой был сладок, чувством я постигала отчаянность неравной борьбы и прелесть какой-то пока неведомой силы, заставляющей человека идти хоть на смерть. Значит, и такой можно выбрать путь?!