— Ага, а скорая вызовет милицию. Тебе. И не ори ты так.
— Тая, надо им помочь!
— Я так не считаю. Они только что бегали за нами с ножами. Они — преступники, пусть пока у них и не получилось ничего. Они — агрессивные тупые бездельники, а это — самый страшный тип людей. Не переживай, их обязательно кто–нибудь найдёт. Лучше, чтоб не мы с тобой. Миш, иди ко мне…
Тая сделала всё, чтобы маленький Фрид забыл о происшествии, хотя при этом пострадали гигиена (она не успела расстелить постель) и Таёза (чуть не получил травму хвоста — так резко они на него повалились). Фотографический Булгаков улыбался любовникам.
Мишке казалось, что он согрелся после длительного холода, или напился после многодневной жажды, или прошла какая–то застарелая боль, к которой давно привык и не ждал исцеления. Сквозь это любовное умиротворение он слышал, как Тая говорит по телефону:
— Алло, здравствуйте? Это квартира Фридов? Евгения Марковна? Говорит Таисия, актриса. Да, это я драмкружок… Нет, не беспокойтесь, всё в порядке! Видите ли, Мишенька проводил меня до дому, очень замёрз, а пока я ставила чай, он угрелся и уснул на диване. Пусть остаётся, да? Я тоже так думаю. Что вы, не стоит благодарности, я же понимаю, поздно, вы беспокоитесь…
Тая положила трубку, и прошептала Мишке на ухо:
— Хорошо, что у меня теперь есть телефон!
— Хорошо, что у меня теперь есть ты! — прошептал Мишка в ответ, и все продолжилось уже на благоустроенной постели и без Таёзиных хвостов.
— Заходите, Сергей Степанович, заходите. Я могу вам чем–нибудь помочь? Чаю?
— Некогда, мне, Таисья, чаи распивать. Мне бы по телефону позвонить, а то до участка далеко. Ага, спасибо. Алё, Алексей Владимирович, участковый Дюкин беспокоит. У нас тут два трупа. Опознали. С нашей улицы два пацана, Серёга Шапошников и Витька Батурин. Один другого порезал по пьяни, не смертельно, но тот кровью истёк, а этот просто замёрз. В щели между заборами. Там зимой так ребятишки льду накатают, что и не ходит туда никто. А ведь, если прикинуть, один в тридцати метрах от своего дома, и другой метрах в семидесяти. Утром пошли бабы за водой, наткнулись. Ага, жду! Всё, спасибо, Таисья. А ты хоть и актриса, девка проворная. Кому оладьев–то нажарила? Есть кто у тебя?
— Да не шепчите, Сергей Степаныч. Никого нет, в театр понесу. Масленица же нынче!
— Ой, прости господи, а у меня и из ума вон. Всё утро с этими пацанами провозился, царствие им небесное. У Серёги мать совсем спилась, ей и горе — не горе, а повод за бутылкой сбегать. А у Витьки родители нормальные, сестра в институте учится. И за что им это? Ну, давай свой чай.
Мишка слышал этот диалог из спальни. Двое несчастных, один попьянее, другой потрезвее, один потупее, другой порезвее, агрессивные дураки — лежали мёртвые в скользком мёрзлом межзаборье. Сами виноваты. Замёрзнуть по пьяни в нескольких шагах от дома — это надо умудриться.
Тая пекла оладьи, участковый Дюкин пил чай. Мишка сидел под одеялом и чувствовал себя Адамом, объевшимся плодами древа познания добра и зла. Он бы сам себя изгнал из рая, если б мог.
Дюкин ушёл. Тая застала Мишку трясущимся крупной дрожью.
— Мишик! Ты давай не страдай. Совесть твоя чиста. Если бы вышло по–другому, они бы нас убили. Помни об этом! Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Я сейчас буду занудничать, но ты потерпи, хорошо? Я всё–таки старше тебя. Послушай. Если человек агрессивен, но умён — с ним можно договориться. Если он добр и туп — не представляет опасности. Агрессивного дурака можно нейтрализовать, заняв делом. А вот если человек жесток, глуп и к тому же болтается, предоставленный самому себе — это и есть самая страшная ситуация.
— Мы могли вызвать «скорую». И их бы спасли. И, может быть, они бы не пили больше. Ну, хотя бы Батурин, у которого семья нормальная.
— Миша, прекрати! Они бы дали против тебя какие–нибудь показания, и ты бы ещё оказался виноватым. Поверь мне, тут вмешался наш еврейский бог. А он зря не сделает. Я давно за ним наблюдаю. Он всегда наказывает виновных, но никогда не устраивает показательных процессов.
— Ты говоришь прямо как Дедамоня.
— Твой дед?
— Ну да.
— Вот видишь, значит, я говорю правду. Так что ты ешь давай оладьи, и пойдём. Мне надо на репетицию, а ты в школу ещё успеешь ко второму уроку.
Катя + Миша
Израиль, Рамат — Ашарон, Натану Фишелю.