Однако без Таи и в городе царила тоска. Квартира перед переездом основательно опустела. Можно было подумать, что дом обокрали. Исчезла почти вся мебель, ковры, сервизы, безделушки. Вместо хрустальной люстры болтался пластмассовый плафон. Постельное бельё осталось только старое, застиранное. Посуда — щербатая и дешёвая. Из книг остались одни учебники за десятый класс.
— Мама, папа, а где всё? Уже на новой квартире? Можно поехать посмотреть?
— Дом ещё не готов, — сказал папа, поперхнувшись. — Пока всё хранится в контейнере. Мы наняли контейнер. Его привезут на грузовике и разгрузят.
— А на дом–то посмотреть можно?
— Свожу тебя, когда время будет. Да, самое–то главное! Дедушка получил права!
— Дедамоня? Во даёт! А вы с мамой?
— А мы пока завалили, но ничего, успеем.
— Это мои единственные права в этой стране, — мрачно заметил Дедамоня. — Но и их–то реализовать нельзя, ведь машины нет.
— Будет тебе машина, папа, будет!
— Как же! Будет! На том свете!
— Мальчики, не ссорьтесь. — вставила мама.
— Моня прав. Когда ещё она будет? И где? — неожиданно поддержала деда Бабарива.
Мишка вышел на улицу. Купил сосисок и поехал в Таиланд. Нашёл промокшего насквозь Таёзу, который на время гастролей был предоставлен сам себе, ловил мышей, пил из луж, а в дом заходил через лаз под полом. Таёза Мишке обрадовался, съел сосиски и замурчал страстно. Тут Мишка вспомнил булгаковского Бегемота и дал душевную слабину: сунул в замочную скважину записку: «Таёза у меня. Миша», посадил кота за пазуху, и отвёз домой. Объяснил:
— Взял на передержку ненадолго.
Дедамоня посмотрел на кота недоверчиво. Бабарива погладила гостя за ушком, угостила фаршированной рыбой и постелила в углу прихожей газеты. Папа равнодушно приветствовал кота кивком, не отрывая уха от «Спидолы». Мама говорила с кем–то по телефону:
— Ну, Люсь, сглупили. Теперь — только в июне. Чтобы был аттестат. Там это очень трудно. Оказывается. Ну, не подумали, кто же знал? И куда теперь? Досмотр, печати, таможня, всё сделано. А отправлять рано. Придержишь? Не разворуют? Вот спасибо! За мной не заржавеет, ты же знаешь. А месяца через три можно отгружать.
Таёза съел рыбу, пометил газеты и метнулся через стол в проём форточки. В проёме он посидел немного, решая — туда или сюда, и сиганул наружу.
— Третий этаж! — заорал Мишка.
— Кот, не убьётся! — воскликнула Бабарива, но внук уже ринулся по лестнице вниз.
Счастливый билет
Таёза сидел строго под кухонным окном и умывался. Мишка снова сгрёб его в охапку и повёз на трамвае обратно в Таиланд. Трамвай был почти пуст. В компостере торчал непробитый билет — кто–то забыл вынуть. Мишка пробил его и взял себе. На билете значилось: 230887. Это было сегодняшнее число. Кроме того, две восьмёрки и семёрка давали в сумме двадцать три. Мишка сунул билет в рот и принялся жевать.
На остановке «Городская больница» в трамвай зашли две женщины в болоньевых плащах, одна молоденькая, другая — постарше. Они сели прямо за Мишкой.
— Мама, ну не убивайся хоть из–за тёти Ани. И так было ясно, к чему идёт, — сказала молодая. — Она же не от горя померла, а от цирроза печени. Теперь хорони её. Алкашка. И сын у ней алкаш был. Я всегда Витьке говорила, что с такими друзьями, как Серёга, и врагов не надо. Вот и достукался. Нож в спину и сугроб.
— Это не из–за Серёги. И не из–за Ани, царствие ей небесное. Это из–за меня. Я не доглядела. Гоняла их. Пили бы дома — не замёрзли бы.
— Нет, мама! Мне тетя Аня призналась… Она в ту ночь на шум вышла и их увидела. Пьяная была. Обозлилась, что сын не с ней пьет и оставила их в снегу лежать.
Мишка почувствовал, как полегчало там, где в душе размещается совесть. Это не они с Таей, а мать–алкоголичка сгубила и сына, и его друга. Он решил, что обернётся и посмотрит матери Витьки Батурина в глаза. Если он выдержит её взгляд — можно будет считать, что она его простила.
Мать глаз не отвела. А сестра сказала Мишке:
— Что тебе, мальчик?
На конечной остановке он дожевал счастливый билет и сглотнул безвкусную кашицу. Таёза спал на его груди.
Ворота Таиланда были распахнуты, окна горели.