— Да, и вот еще! Он очень дружелюбный, лает только на больных раком. Это мой муж выяснил.
Тут вдова Зельц вновь залилась слезами. Потом совладала с собой и продолжила:
— Понимаете, Бонни очень ласковый. Но изредка он принимался лаять на людей. Однажды он неожиданно облаял нашего давнего знакомого, который много раз бывал в доме. На тот момент приятель уже знал свой диагноз, и рассказал нам, что собаки реагируют на запах больного человека, и в некоторых странах есть даже диагностические клиники, где собак специально тренируют. С тех пор Шмулик, да будет благословенна его память, всегда старался поговорить с теми, кого облаял Бонни. Он убеждал их обследоваться и потом рассказывать ему о результатах. Так сто процентов облаянных были больны! Понимаете? Многие остались благодарны Бонни за раннюю диагностику. Так что, имейте это в виду.
Улица Кипниса была тупиковой и окраинной, к юго–западу от нее начинался пустырь, переходящий в апельсиновые плантации. Населяли улочку отставные и действующие профессора Института Вейцмана, который располагался к северу, на другой стороне улицы Первого Президента. Рядом, за забором, гудел мальчишескими голосами кампус Ешиват — Адаром, где, кроме учебных аудиторий и спортивных площадок, было и несколько синагог. Из них Дедамоня, то есть, Моисей Фрид, почему–то выбрал американскую реформистскую. За долгие годы советской жизни его религиозность ушла глубоко внутрь. Ермолку он надевал вместе с филактериями и талесом в синагоге, а по улицам ходил в цивильной шляпе, как у Кеннеди или Хрущева. Однажды на исходе Йом — Кипура у него прямо в синагоге украли филактерии. Знакомые убеждали, что это могли сделать только грузинские евреи, которые способны стырить даже свитки Торы. Но никаких грузинских евреев на молитве не было, все свои, многолетний спевшийся миньян. Добыть новые филактерии в Советском Союзе не представлялось возможным, и с тех пор Дедамоня перестал ходить в синагогу.
Здесь же, на родине, и речи не было о том, чтобы по субботам и праздникам отсиживаться дома, когда на каждом углу молится не какой–то набранный с трудом миньян, а сотни людей. Но в ортодоксальных литовских синагогах по субботам орали многочисленные дети, перегруженные женские балконы грозили свалиться на головы потным от тесноты молящимся, а на бритого чужака смотрели волком. В синагогах ХАБАДа к тесноте и детскому ору прибавлялось чисто российское пьянство, правда, волком не смотрели — норовили налить чарку. Сефардские дома собраний не подходили по определению.
Реформисты были рады новоприбывшему, они и сами были бритые, а одевались, следуя современной моде, а не моде двухсотлетней давности. Их жены были ухожены и нарядны. Дети — приветливы и воспитанны. Молельный зал реформисты разделяли на мужскую и женскую половины прозрачными занавесками. На содержание синагоги каждый член общины платил взнос, но Дедамоню освободили от пошлины. Филактерии ему прислал из Иерусалима благотворительный фонд «Возвращение Братьев в Сион».
Впрочем, Бог был рядом и без молитв. Он выкатывал из–за сосен быстрое лаковое солнце, запускал птичьи хоры, затем, ближе к обеду, стирал с асфальта тени, и мир приобретал первозданную однозначность. Ночами сыпал многоточия звезд. То вешал над горизонтом жирную бронзовую луну, то подтягивал ее повыше, превращая в серебряную монетку, то клеил на черный свод небес желтый срезанный ноготь. Моисей, взяв Бонни на поводок, уходил на ночную улицу, и дальше, в апельсиновый сад, где обрывался ряд выскочек–фонарей, забивавших электрическим дрожанием сияние вечности. Там он спускал пса, дышал земными испарениями и слушал шаги и голоса всех, кто когда–либо населял эту землю, — византийцев, римлян, иудеев. Он задавал им вопросы и слушал ответы. Вокруг носились собака, звезды, апельсины и века.
Утром Бонни приводил сюда Риву. Она тоже находила радость жизни в этом клочке земли. Зелеными среди лета здесь оставались лишь кусты акации и терпентина, звенящие стаями невиданных птиц. Прочая растительность стояла жухлая, как летний памятник самой себе, зимней. Чуть поодаль от улицы Кипниса, на границе города и пустыря, высились шесть тощих вашингтонских пальм. Рива сообразила, что там был когда–то дом, а два ряда деревьев вытянулись у его подъезда. Позже, когда пошли дожди, она узнала еще больше о той усадьбе, что была здесь когда–то. Половина пустыря зазеленела одичалой пшеницей, а другая половина — овсом. На границе бывших полей злаки перемешались и боролись не на жизнь, а насмерть. Зимой проявилась расплывшаяся бывшая клумба люпинов и гладиолусов. Цветы, как и злаки, выродились в мелкий дичок, но сохранили благородство линий и яркость цвета. Еще зимой лезло из земли разнотравье — и лютики, и ромашки, и медуница, и какой–то белый мох, и мелкая зимняя поросль пустыни, названия которой Рива не знала. Однажды, после особенно сильного дождя, когда потоки грязи унеслись с пустыря на асфальт, из–под песчаной почвы открылась мощенная камнем еще в девятнадцатом веке дорожка.