Бумчик просматривает подшивку каких–то журналов.
Сонька готовит всем кофе и треплется по телефону с подружками из прежнего офиса.
Цурило следит, чтобы мы не говорили друг с другом по–русски. На разговоры на иврите он внимания не обращает.
Октябрь 1990 года
Насилу нашел квартиру. Я хорошо зарабатываю, но не настолько, чтобы снимать три комнаты за пятьсот долларов. Однокомнатных или двухкомнатных квартир в Израиле почему–то почти нет, и их аренда стоит не намного дешевле. Поэтому пришлось искать компаньона. Это непросто. Я две недели прочесывал объявления. Встречался, как идиот, в кафе с парнями — чтобы проверить хотя бы первичную совместимость. Кто–то воротил нос от меня. Например, курносый блондин, который мне, горбоносому брюнету, заявил, что с русским он жить не будет. Кого–то не воспринял я. Рокер–металлист хорош сам по себе, но не в одной квартире с тобой. Что касается типа, который предупредил, что мыть за собой он не собирается, но будет мне за это платить, то я просто развернулся и ушел. Наконец, ко мне на свидание явился Вадик Полотов, с которым мы прилетели в Страну на одном самолете и учились в одном ульпане. Он имел на примете квартиру, правда, не с двумя, а с тремя спальнями. Необходимо было найти третьего компаньона. Все закрутилось по второму кругу — на зов явились и рокер, и богатый белоручка. Я пожаловался на отсутствие кандидатур Соньке. Она просияла:
— Да тебе этого Вадика просто бог послал! То есть, мне. Мечтаю съехать от родителей.
Короче, третьей стала Сонька.
Натик демобилизовался и уже поступил на экономический факультет. Папа Ломброзо собирается сотворить из него финансового гения — наследника империи. Впрочем, скоро у Папы будет, наконец, единокровный наследник — Изабелла Евсеевна в положении. Это не помешало ей поселить вместо нас во флигеле каких–то своих знакомых. Флигель не пустует, как сумка мамы–кенгуру.
Я пока живу у родителей, а на пятницу–субботу приезжаю к Бабариве и Дедамоне. И, конечно, к Бонни — воплощению детской мечты о собаке.
Впрочем, родителей я не стесняю — мама постоянно на переговорах — не прошли даром уроки Варвары Пак, не зазря она носит свои дутые финские валенки. Папа пропадает на работе. Приходит, моется, ест, спит — и опять на работу. Общаются они через холодильник. Внутри холодильника папа оставляет продукты, а мама — приготовленные блюда. Снаружи холодильника развернулась целая переписка. Право, не знаю, зачем они сюда ехали — света белого не видеть? Правда, я тоже света белого не вижу и счастлив пока.
Насколько я могу быть счастливым без Таи.
Занятия в университете все еще не начались, а вот ремонт в нашей конторе закончился. Меня поселили в небольшой отдельный кабинет, оснащенный японским персональным компьютером и литературой по компьютерной графике. Я погрузился в ее изучение, и уже нарисовал (самотыком, как говорит папа) пару пробных мультиков–заставок: к новостям и к комическому сериалу.
Заставку к новостям Ломброзо продал на какой–то заштатный итальянский канал. Дал мне две тысячи долларов. Этого хватит, чтобы пройти курс вождения и купить подержанную машину вроде Натикова «жука». Про заставку к сериалу он сказал, что теперь по ней надо писать сценарий и снимать. Шутит.
В последнее время я ощущаю, как у меня в башке, на периферии сознания, что–то булькает. Не знаю, как сказать словами, но я просто физически ощутил это побулькивание, когда:
— Когда Цурило с Бумчиком вышли пообедать, а мы с Сонькой играли в морской бой.
— Когда увидел у Бабаривы схемы для вышивки.
— Когда на автобусной остановке подошел близко–близко к рекламному плакату и увидел, что ясная фотографическая картинка распалась на квадраты, каждый из которых содержал красные, зеленые, синие, белые точки
— Когда нашел в фильмотеке Ломброзо и посмотрел фильм Александра Алексеева «Нос», выполненный в технике игольчатого экрана, или pin–screen.
Игольчатый экран — это стол, в который понатыканы иглы таким образом, что когда игла полностью выдвинута, при освещении под определенным углом она отбрасывает тень на один квадратик. Если выдвинуты все иглы, экран черный. Если не выдвинута ни одна, экран белый. Промежуточные состояния могут создавать изображения, близкие к кинематографическим. Или, точнее, к живым.
Моя мечта — компьютерный игольчатый экран. Я хочу рисовать живые картины, неотличимые от настоящих фильмов. Я еще не знаю как, но это булькает во мне, и в конце концов сварится.