Мне страшно. И не потому, что Цурило знает, на что я способен. А потому, что просьбы будут повторяться, и соскочить я не смогу.
И вообще, страшно. Взрываются автобусы. Погибают люди. Неужели все это — моя ошибка? Надо было уйти вовремя, не идти на поводу у Ломброзо, не рисовать бедолагу Поляковского. Нарисовал — и нате вам.
Сколько уже жертв на моей совести, кроме тех двоих?
Уйти от Ломброзо я сейчас не могу. Он подключил контору, а также все наши домашние компьютеры к всемирной сети Интернет. Он хотел внедрить в наш быт электронную почту и дать возможность подключаться к своему рабочему компьютеру из дома. Но для меня это открыло новые возможности хранения, архивирования и передачи файлов.
Работа над сценарием близится к концу. Я уже начал рисовать некоторые сцены.
Март 1996 года
Псевдофильм «Пульса Денура» прошел по всем каналам. Действительно, ни в ком не вызвала сомнений достоверность съемки. Я сымитировал статичную камеру слежения. Цурило доволен.
Псевдокаббалистические группы, основанные на принципе «несите ваши денежки» резко активизировались. А чего ж не активизироваться–то, коли работает? Сделал я им рекламу…
Это еще не все неприятности. Габи Ротштейн, депутат Кнессета, овдовел. Отбыв положенный траурный год, он намеревается сочетаться браком с моей Талилой. Талила переезжает к нему. Мне жаль с ней расставаться. Я привык к ней и к ее привычкам. Красится она пальцами обеих рук, и после этой процедуры ее мизинцы вымазаны тенями, безымянные — пудрой, средние — румянами, указательный правой руки — блеском для губ. Иногда она переходит улицу, подняв над головой вместо светофора свою любимую красную сумку. На правом заднем крыле ее машины рисунок, точно повторяющий татуировку на ее правой ягодице. Она научила меня готовить трапезу и понимать вкус еды, научила таким ивритским словам, которых не найдешь ни в одном словаре. Показала, где у фисташки фиолетовое пятно, а у граната — корона и хохолок.
Одна моя радость — работа над сценарием подходит к концу. Мы с Булгаковедом встречаемся у него на балконе почти каждую пятницу, когда я приезжаю к Бабариве и Дедамоне. Я гуляю с Бонни, и вместе с ним заваливаюсь к Булгаковеду. Жена Булгаковеда холит и лелеет Бонни, а мы священнодействуем.
Булгаковед поощряет мои компьютерные изыскания по тексту романа. А меня они потрясают каждый раз заново.
Слово «бог» упоминается в романе 65 раз, не считая слов «богомольцы», «богомаз», «богобоязненный», отчества Степана Лиходеева «Богданович» и фамилии «Богохульский». Вместе с ними я насчитал 85. А вот результаты поиска буквосочетания «церков» (ну, чтобы охватить и «церковь», и «церковный») мне просто вновь открыли природу романа. Всего это буквосочетание встречается в романе 4 раза. И вот в каких местах:
Глава 5. Было дело в Грибоедове. Арчибальд Арчибальдович отчитывает ресторанного швейцара за то, что пустил Бездомного.
Смотри, Николай! Это в последний раз. Нам таких швейцаров в
ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи.
И еще три раза в одном абзаце главы «Неудачливые визитеры», там, где буфетчик Соков разглядывает комнату Воланда.
Войдя туда, куда его пригласили, буфетчик даже про дело свое позабыл,
до того его поразило убранство комнаты. Сквозь цветные стекла больших окон (фантазия бесследно пропавшей ювелирши) лился необыкновенный, похожий на церковный, свет. В старинном громадном камине, несмотря на жаркий весенний день, пылали дрова. А жарко между тем нисколько не было в комнате, и даже наоборот, входящего охватывала какая–то погребная сырость. Перед камином на тигровой шкуре сидел, благодушно жмурясь на огонь, черный котище. Был стол, при взгляде на который богобоязненный буфетчик вздрогнул: стол был покрыт церковной парчой. На парчовой скатерти стояло множество бутылок — пузатых, заплесневевших и пыльных. Между бутылками поблескивало блюдо, и сразу было видно, что это блюдо из чистого золота. У камина маленький, рыжий, с ножом за поясом, на длинной стальной шпаге жарил куски мяса, и сок капал в огонь, и в дымоход уходил дым. Пахло не только жареным, но еще какими–то крепчайшими духами и ладаном, от чего у буфетчика, уже знавшего из газет о гибели Берлиоза и о месте его проживания, мелькнула мысль о том, что уж не служили ли, чего доброго, по Берлиозу церковную панихиду, каковую мысль,