впрочем, он тут же отогнал от себя, как заведомо нелепую.
В пристанище сатаны — церковный свет, стол покрыт церковной парчой и запах ладана.
Май 1996 года
Черт, черт, черт! Ну, и зачем я взялся за этот фильм? Проклятие есть, и оно работает.
В очередную мою реховотскую пятницу мы с Бонни пришли к Булгаковеду. Все было, как всегда. Булгаковед и его жена погладили Бонни, дали ему мозговую косточку из бульона. Эта неблагодарная тварь выгрыз кость, а потом облаял хозяина дома. Булгаковед говорит:
— Еще косточку просит.
А я‑то знаю, в каких случаях Бонни гавкает на знакомых. С трудом объяснив Булгаковеду ситуацию и успокоив его тем, что в прошлую пятницу пес молчал, а это значит, что болезнь, если она есть, находится на очень ранней стадии, я все–таки повез его к отцу в больницу.
Для папы, в отличие от всех остальных врачей, Бонни имеет авторитет. Я помню рассказ профессорши Зельц о том, как врачи не верили облаянным Бонни пациентам, а через пару лет те умирали от очевидного рака. Нет уж, Булгаковеда я не отдам.
Папа взялся за дело, подключил недоумевающих онкологов. Те нашли небольшое образование в желудке. Булгаковеду назначили операцию.
Один онколог попросил разрешения присылать пациентов с сомнительными диагнозами к Бонни на обнюхивание.
Проклятие имеет силу, начиная со стадии сценария. Но отказываться от замысла я не стану.
Июнь 1996 года
У Иешуа был Пилат, а у Пилата — Кесарь. У Булгакова литературные чиновники, а у чиновников — Сталин. У меня есть Цурило, а у Цурило — Ломброзо. А может, наоборот.
Недавно у нас в конторе состоялось общее собрание. Ломброзо произнес речь. И, среди прочего, хвалил меня. Подчеркивал, что я приехал в страну без языка, без профессии и без образования, а теперь вырос в креативного директора и художественного редактора. О том, что я мультипликатор, он не обмолвился. С некоторых пор я превратился в тайного мультипликатора по деликатным ситуациям.
Сам же я считаю, что моя судьба не менее трагична, чем судьба Булгакова. Он писал в стол. А я в стол режиссирую, играю, гримирую, шью костюмы и создаю декорации.
Виртуальный Ершалаим я строю вместе с Иосифом Флавием и Бумчиком. Первый описал и устройство Храма, и убранство Иродова дворца, и вообще Иерусалим тех лет. Второй ездит по Иерусалиму и снимает те немногочисленные места, которые сохранились. И то сказать, на месте Антониевой башни ныне школа для арабских девочек, на месте Иродова дворца — Башня Давида, турецкая постройка, которая к Давиду отношения не имеет, Яффские ворота перестроены Сулейманом Великолепным в шестнадцатом веке. На месте дома Каифы расположена церковь Петро Галликанте, а в Гефсиманском саду — церковь Всех Наций, обе построены в двадцатом веке.
Что осталось? От Гефсиманского сада — тысячелетние оливы. От Иродова дворца — основание башни Фацаэль. От Храма — Западная Стена. И Восточная Стена, над которой теперь высится знаменитый золотой купол. А еще Южная, которую очистили от мусора и раскопали вплоть до иродианского Кардо, плиты которого раскололись под тяжестью обломков стен Храма, сброшенных римскими солдатами с высоты пятнадцатиэтажного дома. Глыбы–обломки находятся тут же. К этой стене подходила лестница, ведущая к Храму, сделанная таким образом, чтобы избежать давки — одна ступень длинная, другая — короткая. Не разгонишься. Под лестницей нашлись десятки ритуальных бассейнов. Еще одна лестница–эстакада вела из Храма вниз, к Кардо, к торговым рядам.
Голгофу я нарисую сам, хотя в Церкви Гроба Господня мы с Бумчиком тоже побывали неоднократно.
Мы не боимся ходить по мусульманскому кварталу Старого города и по Восточному Иерусалиму, спускаться в долину Кедрон, и подниматься по Масличной горе. Как сказал Раби Нахман из Бреслава, «Весь мир — это очень узкий мост, и главное — ничего не бояться».