Не успел я умыться и привести себя в порядок после обильных слез, как раздался звонок в дверь. Пришли Бумчик с Булгаковедом. Лица у обоих были полны трагической решимости.
— Моня тоже хотел прийти, но Рива его не пустила. — строгим голосом произнес Булгаковед.
— Что случилось? — спросил я с некоторым облегчением от того, что с Дедамоней и Бабаривой все в порядке.
— Лучше спроси, чего еще НЕ случилось. — заявил Бумчик.
— А я предупреждал, что нельзя снимать этот фильм. — воскликнул Булгаковед.
— Да дело не в том, что сняли, а в том, что продали. — ответил Бумчик. — Значит так. Цурило бесследно исчез. Талилу убило ракетой. Таисия Фрид умерла от рака молочной железы еще в прошлом году.
— Я не знал про Таю…
Да, да. В один день я получил три известия. Тая, Талила. И Катя. Те, кто любил меня. Те, кого я любил. Кактус разросся до размеров меня самого. Ведь он, кактус — это и есть я сам. И любовь не бывает первой или последней. Она, любовь, то живет в нас, то засыхает. В зависимости от того, есть ли рядом человек, способный ее питать.
— Ты не знал, а она умерла первой после завершения фильма. А Талила — последней из троих живых, которых ты снял.
— Но Цурило, возможно, не умер.
— Не знаю. Может, и не умер, но пропал. Талила погибла вчера в шесть вечера. А около восьми разбился Натик.
— Тая, Талила и Цурило появляются в фильме. А Натик при чем?
— А Катерина при чем? Ее–то убили еще на прошлой неделе! — влез Борька.
— Как, Катерину убили? — вскинулся Бумчик.
— Миша, покажите–ка нам, пожалуйста, сцену бала. — тихо произнес Булгаковед.
И показывать было не нужно. В этой сцене, в голом виде, в бриллиантовых колье или боа из страусовых перьев, с черными, рыжими или светлыми волосами, расклонирована, расштампована, как Барби, виртуальная Катерина. Значит, логика Бумчика верна.
— В остатке мы имеем: Евгению Марковну, меня и тебя, Миша, — продолжил Бумчик.
— Почему? Нас же в фильме не было.
— И Натика не было. Но он участвовал в продаже.
— И меня же вы забыли! — вставил Булгаковед.
— И, возможно, автор сценария тоже под ударом.
— Впрочем, что–то мне подсказывает, что создателей он на этот раз пощадит. — пробормотал Булгаковед.
— Послушайте, может быть, это все совпадения! — сказал Борька.
— Ничего себе, совпадения! — неожиданно подала голос Гая.
Говорила она с легким акцентом. Что значит, абсолютный слух! Все затихли и уставились на нее.
— Да, я могу по–русски! Что дальше? — сказала она с интонацией Изабеллы.
Никто не прервал немую сцену, и она продолжила, но уже на иврите, чтобы не шокировать публику:
— Вот скажите, почему с Нати случилось не на войне, а на дороге?
Потому что воевать он не боялся. Зато все время лихачил и в глубине души боялся аварии.
— А Талила боялась ракетных обстрелов. Она из Кирьят — Шмона. А Тая — рака. У нее родители от рака умерли. — сказал я.
— Мишка, каков твой сокровенный страх? — спросил Бумчик. — От чего ты боишься умереть?
— Я не думал об этом.
— Но чего–то ты боишься?
— Только не смейтесь. Почему–то боюсь попасть под суд. У папы была копия протоколов суда над Бродским, сделанных Фридой Вигдоровой. Я их перечитывал много раз. С тех пор боюсь.
— Ладно, суд — это не смертельно. Адвоката наймем хорошего. Дальше. Чего боится Евгения Марковна?
— Летать на самолете. И не потому, что самолет может разбиться, а потому что у нее тромбофлебит.
— Звони ей, пусть отменяет все поездки.
— Ну да. И пусть останется жить в Китае. Она сейчас как раз там.
— Черт побери! — чертыхнулся Бумчик.
— Неуместное замечание. — сказал Булгаковед, и поправил — Помоги, Всевышний.
— А вы чего боитесь, почтенный автор сценария?
— Я ничего не боюсь. Я свое проклятие уже пережил. Мне семьдесят восемь лет, и я хорошо себя чувствую.
— Завидую. А я вот всю жизнь пью и боюсь за свою печень.
Тут Гая засобиралась уходить. У нее, мол, завтра концерт. Репетировать–де надо. Я‑то знал, что она едет к Натику. В свете страшного воландовского проклятья он показался ей мучеником. А что я держал ее в обьятиях всю ночь — это несчитово. Кактус выпустил еще порцию колючек. И она уехала.