Последние угольки в нашем костре чуть тлели.
Сон не приходил. Края попоны намокли, влажная материя не грела. В голове вертелись какие‑то странные мысли.
Груда раскаленного пепла обдавала иногда приятной теплой волной.
Вдруг слышу тихий-тихий шепот:
— … это самое… надо только поливать… собственным соком… а в зоб… в зоб ему напихать жареных каштанов… индюку‑то… и это… это… скажу я, Рыдло… чистая амброзия…
Лейтенант вскочил. Я тоже быстро поднялся.
Оба разговаривавших мигом оказались на ногах.
Вытянулись по стойке смирно.
С минуту мы все четверо так и стояли, безмолвно глядя друг на друга.
Из уст командира вырвалось громкое проклятие и далеко разнеслось по окрестным горам:
— Черт-бы-вас-по-брал!
Холод пронизывал меня до костей, кончик носа замерз, я надвинул фуражку поглубже и плотнее закутался в попону. В просвет между козырьком фуражки и краем попоны я видел троих мужчин, застывших, подобно каменным изваяниям.
— Rrr-uht! — разорвала тишину команда.
Унтер-офицеры, как предписано уставом, босыми ногами сделали полшага в сторону.
Капрал опустил на землю сапог, из груди вахмистра вырвался вздох облегчения.
— Сесть!
Лейтенант и сам сел на вьючное седло и, сдвинув фуражку набок, словно совершая торжественный обряд, вынул из портсигара папиросу. Размял ее в ладонях, продул мундштук и сунул в рот.
Капрал Рыдло с преувеличенной услужливостью выхватил из костра ветку, конец которой еще ярко тлел, и, стряхнув пепел, поднес командиру прикурить.
— Благодарю.
Вахмистр пошевелил огонь, принялся усердно подкладывать новые поленья.
Потом встал на колени и дул, пока костер не разгорелся ясным, веселым пламенем.
— Вот уж, господин лейтенант, скажу я вам, — никудышная работа, — осмелился нарушить молчание капрал и показал прожженную подошву своего гусарского сапога. — Я и сам малость разумею в сапожном ремесле, но чтобы так скверно шили обувку.
— Придется вам гарцевать босиком.
— Осмелюсь доложить, у меня имеется еще одна пара — штиблеты.
— А скажите, Рыдло, вот вы с вахмистром все чесали языки насчет еды… Отчего же вы тогда не женитесь? — начал лейтенант.
Рыдло с вахмистром подсели ближе к огню и громко рассмеялись.
— Осмелюсь доложить, как вспомню, что год назад я и верно чуть было не женился… аж похолодею… — Жена — она ведь не только чтобы варить, а и вообще — для всякой коммерции…
— Не понимаю.
— Осмелюсь доложить, дело было так. Стояли мы гарнизоном в Венгрии, в Надь-Кереше. Иду я раз с товарищем, с Едличкой из семьдесят второго, на стрельбище. Гляжу — за забором, где был сад для господ, стоит красивая девчонка, ну, вылитый ангелочек, крылышек только не хватает. Стоит, значит, за забором, роза в зубах — и глядит. Мы с Едличкой так и замерли, точно кто нас к месту пригвоздил, и тоже глядим. Она таращит на нас глазища и смеется. И мы смеемся. Потом сообразили, что можно бы и поздороваться. Оба взяли под козырек. Едличка маленько кумекал по-немецки. «Guten morgen, говорит, Fräulein!» [137] Она ни гугу. Знай смеется, бесенок, да розу покусывает. Набрался я храбрости, подхожу. Поклонился чин чином, по-мадьярски я не больно мастак. «Барышня, говорю, будьте так добры, подарите мне розочку!» Вблизи она показалась мне еще краше — ну прямо конфетка. И отвечает она мне по-мадьярски: «Вам с удовольствием подарю, а тому, говорит, проходимцу, — и на Едличку показывает, — ничегошеньки не дам».
Услыхал он это, обозлился, отдал ей лихо честь и прочь пошел.
Капрал порылся в карманах. Нашел трубку. Сунул мундштук в рот и, не зажигая, стал потягивать.
— Что же дальше‑то было с девицей? — одновременно спросили лейтенант и вахмистр.
— Дальше? Провели мы приятно время. Симпатичный был объект. Папаша поставлял армии кожу…
— Так из этого ничего и не получилось?
— Получиться‑то получилось. Ходил я к этим Фаргачам на кухню. Там у них всем заправляла Маргит, молодая цыганка, по-мадьярски, бывало, сыплет, что горохом…
— Вы, оказывается, и по-мадьярски умеете? Смотрите‑ка, целый год мы в одной части, а ничего о вас не знаем!
— Малость кумекаю. Я и по-аглицки могу. Служил я на одном аглицком шифе, потерпели мы крушение, а капитан все орал на нас: «Ах вы, шантрапа окаянная!»
* * *Я поднялся.
Все равно сегодня голод не даст уснуть.
Спотыкаясь о тела спящих, которые скорчились у погасших костров, я поднялся на невысокий холм.
Время близится к полуночи.
Воздух чист, недвижим.
Узкая долина, где мы разбили бивак, змееобразно вьется меж высоких, крутых гор, черных, как бархат; на них кое-где видны фиолетовые лесные расселины, а дальше — темная первозданная глушь с серыми проплешинами голых скал и коричневатыми вершинами, достающими до низко нависших рваных туч.