Жандарм нахмурился:
— Ну уж нет, любезный, меня на мякине не проведешь! У вас порвано ухо. На лице царапины. Не иначе, была драка!
Сунул я руки в карманы и повернулся к нему спиной.
— А это что за штуковина? — пихнул он ногой ящик. — Вы этим капканом зайцев ловите?
Я ему через плечо:
— В самую точку попали, пан Восагло. Что там зайцев — еще и куропаток! И фазанов! Уже зажаренных… как таковых…
Пан Восагло схватился за сумку, что висит у него на боку, и окрысился:
— Не возражать! Я при исполнении служебных обязанностей! Покажите охотничью лицензию!
Я стал шарить по карманам… Терпение у него лопнуло.
Отнял он у меня ружье, покачал головой, плюнул и ушел.
* * *В гарнизоне и на фронте я все ломал голову — обдумывал свое изобретение сызнова. Сколько мыслей лезло — вы бы не поверили…
Ведь на войне моему беззвучному ружью цены нет! Можно, к примеру, в полной тишине перестрелять итальянские посты — никакого тебе шуму, обе армии в своих окопах подумали бы, что охранение простыло и кашляет.
А потом ринулся бы в атаку весь полк…
Очень меня беспокоит, что до сей поры не вышел мне отпуск. Не обязательно, чтоб мастерская была при арсенале, у нас дома тоже есть подходящий сарайчик.
А для моей бы охотничьей двустволки такое изобретение — великое дело!
Отправился бы я — сами понимаете — ночью в лесок. Изготовишься и ждешь… И никакой тогда лесничий нашему брату не страшен.
Лейтенант Золотце
Ночь благоухает. Светлячки роятся.
Ночь прекрасна, как бывает летом.
У костра сижу. И так мне странно это —
Я хочу смеяться, я хочу смеяться!
В. Дык. «Возлюбленная семи разбойников»Actus quasi prooemium[88]
Когда драгунский офицер, поручик Властислав, рыцарь Гложек из Жампаха, в начале июля 1915 года явился в свой новый полк, в новый гарнизон, — не только полковнику, но и унтер-офицерам, писарям, сидевшим в комнате перед его кабинетом, показалось, что вошел Сын Солнца.
Серые, ко всему безучастные стены канцелярии кавалерийской казармы вдруг озарились яркими лучами, бумаги на столах засияли, пыльные окна посветлели, а угрюмые, раздраженные лица писарей сделались ласковее.
Как только юноша вышел, старший писарь отложил свою трубку, взглянул на пол и сказал: «Грязища у нас тут, как в свинарнике! Едличка! Позови дневального!»
Властислав вышел из канцелярии в длинный, полутемный коридор.
И хотя был он небойкого нрава и старался идти по казарме, пока чужой для него и неприветливой, возможно тише, шпоры его все же весело позванивали, как колокола в праздник.
В конце коридора, возле кухни ему встретились два повара, несшие лохань с помоями. Они тут же поставили лохань и застыли перед ним как истуканы.
— Вы кто, чехи или немцы?
— Так что разрешите доложить — чехи, господин поручик.
— А почему вы смеетесь?
— Осмелюсь доложить — я… я не знаю, почему смеюсь, — ответил один из них, долговязый драгун.
— А ты тоже не знаешь? — обратился поручик к другому, приземистому, плотному человечку, которого словно бы с трудом запихали в узкий мундир.
— Осмелюсь доложить, я тоже не знаю!
— Ну так и смейтесь! — сказал Владислав и дал солдатам по сигарете.
Они повернули головы и смотрели вслед незнакомому молодому поручику.
Властислав вышел во двор, посыпанный шлаком.
Оба солдата еще долго выглядывали в открытое окно, пока чей‑то грозный окрик из кухни не заставил их взяться за лохань.
Офицеры, которые в тот день сидели с Властиславом в кофейной гостиницы «У золотого льва», были в растерянности.
Действительно, попадаются же иногда такие вот баловни судьбы. И не хочешь на него смотреть, а глаз отвести невозможно.
Их самолюбие страдало.
Однако некая божественная сила неодолимо притягивает взгляд, таинственное сияние исходит от избранника, и не поймешь‑как? зачем? — а ты уже радуешься, огорчаешься и завидуешь, и все-таки снова глядишь в изумлении на совершенную физическую красоту, делающую человека произведением искусства.
Человек — произведение искусства? Да ну его к чертям!
Сердишься в душе, а взглядом ласкаешь.
Ах, вот избранник небрежно махнул рукой.
И жест этот кажется бесконечно значительным. Ты махнешь точно так же — и никакого в том смысла.