Воротился не солоно хлебавши.
Тогда один лупоглазый телефонист одолжил у приятеля ремень, потер рукавом орла на шапке, снова взял открытку и, как ни в чем не бывало, марширует к генералу.
За пять шагов тряхнул головой, буркалы выпучил, вскинул руку к козырьку… Генерал вынул сигаретку, кивнул — парень для отвода глаз брякнул крышкой почтового ящика.
Да назад не идет, знаки нам делает, плечами пожимает, головой крутит — опять, мол, не узнал ничего…
И тут — мать честная! — генерал оглянулся. Видит — что‑то неладно, куда‑то мы все глазеем. Посмотрел он через плечо на телефониста, а тот стоит у почтового ящика и руками разводит — неудача, мол.
У его превосходительства усы дыбом встали, у нас душа в пятки ушла, и только этот парень возле ящика ничего не замечает!
Ездит себе рукавом по губам, длинный нос показывает.
Генерал уж вроде как собрался двинуться к нему. Да тут подлетела расфуфыренная дамочка в зеленой вуальке и стала что‑то быстро лопотать.
Повезло телефонисту!
Уж будьте покойны, этот генералишка задал бы ему звону!
Тут кто‑то увидал, что его превосходительство изволили бросить окурок.
И верно, хорошенький такой окурочек полеживал между рельсами.
— Вортнс, — снова говорит тот капрал‑канонир. — Сейчас я его раздобуду!
Взял свой мешок, прошел мимо генерала, откозырял, споткнулся, уронил мешок, а как стал подымать — хвать окурок и назад, к нам. Сигаретка еще дымилась…
Мы сдвинули головы.
Фейерверкер расковырял окурок ногтем и говорит:
— И вовсе это не «венгерка», это какой‑то экстра-генеральский сорт. У моей бабушки табачная лавка, и я знаю все сигареты от «енигдес» до «египтянок»: и самокрутки и с гильзами — «Абадия», «Кайзерфлагген», «Вальдес Тонда»… А эта — и не набитая и не скрученная, но только не «венгерка», потому что табак в ней светлый, как в «пурцичане».
Он понюхал, покрутил головой и передал окурок другим.
Канониры перебрасывали щепотку мокрой трухи с ладони на ладонь. Там были зернышки и крупинки, как в албанском табаке.
Тогда я говорю:
— Эти нитки да веревки бывают только в «венгерке», потому как ее делают не из листьев, а из табачных стеблей, черешки порубят, насбирают пыли с полу, с вентилятора и парят все с водой в деревянных желобах, а потом сушат горячим воздухом от электричества…
Тем временем генералишко снова закурил, и опять такую же крохотулину, как давеча, хоть теперь вроде бы она и мне показалась для «венгерки» малость длинновата.
Но мундштука у ней все равно нет, это уж точно.
Подходит ко мне один канонир из польских евреев, я его раньше и не приметил, и лопочет по-польски:
— Ай-вай, тхателебен [100], я на тхо пхоглядеть, я иметь отшень добрый очи, сделать зырк-зырк, и сразу видать венгерка, чтхо есть зихр [101] — тхо есть зихр, дай мне, тхателебен, свой шинель, я иметь отшень худой, генераль меня арестироваль…
Обменялись мы шинелями, а он опять:
— Дай мне, тхателебен, свои бхашмаки, я иметь отшень худой…
Там, где мы стояли, грязь была. Пошли мы обмениваться шмотками в уборную.
Тут еще задержался я по большой нужде.
Вдруг слышу — поезд подходит.
Выскочил я, даже подтяжки пристегнуть не успел, гляжу: народищу — не протолкнуться.
Схватил рюкзак и в этих‑то галицийских обутках бегом к поезду! Слышу, кричат: «Милитэр [102], в конец, в конец!»
Продираюсь локтями, зад поджимаю — мать честная! — давай, баба, поворачивайся — штаны придерживаю левой, рюкзак правой, да в дырявых‑то штиблетах каждый камешек чуешь, от подошв одно воспоминание осталось, что тут поделаешь — глядеть на это некогда, раз уезжает все твое имущество! Боже праведный, эту еврейскую шинелишку только на помойку выбросить, грязная, вонючая, а ведь как моя бедная матушка старалась, чистила шинель, последним бензином пятна выводила, пуговицы закрепляла, новую подкладку поставила…
Хошь бы узнать, в какой вагон влез этот вшивый проходимец… пес этот шелудивый…
Протиснулся я в один вагон, в другой, спрашиваю — нигде не знают, всюду полно… Бегу назад вдоль состава, ору:
— Эй, канонир Зырк-Зырк!
Чтобы узнал он меня, откликнулся.
Да где там!
Один солдат сказал мне, что этот поезд на Вену, а мне надо на Инсбрук, совсем в другую сторону. Шаровой молнией влетел я в последний вагон — не провалился же этот парень! Но тут поезд тронулся, еле я успел выскочить… Кондуктор поднял крик — и поезд фью-ить!
Ох, братцы, я чуть не лопнул от злости.
Пока пришел мой пассажирский, у меня уже все чесалось — бока, шея, под левой лопаткой.
Я скребся спиной о железный столб.