До того мне вдруг жалко ее стало.
Воротилась она из больницы — росточком вроде бы еще поменьше, осунулась, пожелтела, а глаза грустные такие… Да… Ревел я, как дитя малое… Обещал носить ее на руках… Наговорил ей всего с три короба.
Потом я открыл собственное заведение, и мы поженились.
Скажу сразу: дома все мне было не по нутру.
Через год родился Франтик. Пришлось звать доктора. Марженка два месяца не поднималась с постели, а едва очухалась — появилась Ружена. У детишек часто бывали поносы, потом и я слег.
Короче — сплошной лазарет.
Марженка за всеми ухаживала, сама кормила детишек грудью, варила, стирала, гладила, по ночам шила на заказ и до того изнуряла себя работой, что остались от нее только кожа да кости.
Совсем извелась. С лица спала — не узнаешь.
Не любил я выходить с Марженкой на люди. По мне, женщина должна быть хорошо одета, на груди вырез, ленты, шляпа с пером цапли.
Марженка была портниха, а сама ходила черт знает в чем.
Идет, бывало, в воскресенье в костел — бабы оглядываются, крестятся.
Я в толк не мог взять: живет в городе, а одевается хуже скотницы.
Одному богу ведомо, с чего это она все дурнела и дурнела.
Короче, пугало — и только.
Все в ней было мне противно: фигура, кривые ноги в башмаках, исколотые желтые пальцы, веснушчатый нос огурчиком, козьи глазки, вечно красные, точно заплаканные, и особенно этот острый, торчащий подбородок.
Тобиаш мне как‑то и говорит:
— Дружище, жена у тебя… Ну и ну!
Марженка скоро поняла, что я ее больше не люблю.
На эти дела чутье у нее было редкое. Но мне ни словечка не сказала, все присматривала за детьми да по хозяйству.
А меня еще больше злило, что она тихая, воды не замутит.
«Хоть бы бранилась, — думаю, — была бы язва злющая… тарарам бы поднимала из-за каждого пустяка или за мужиками бегала — и то бы, верно, была мне милей».
Шила она допоздна, засиживалась за полночь.
Машинка тарахтит прямо под ухом, разве уснешь? Зато есть предлог сходить в трактир или к знакомым.
Везде было лучше, чем у нас.
Бог ты мой, в любом доме муж да жена, у всех дети, еще и пораспущенней моих. Но, черт подери, у других все выглядело совсем иначе, веселее, уютнее. Подадут кофейку, пирога предложат, смеются, разговаривают…
А у нас?
Тихо, как в костеле. Дохнуть боишься. Жена молчит, все у своей машинки или у лохани, в мыльной пене. Нижняя юбка, на ногах старые шлепанцы. Кашляет. Спросишь ее о том, о сем — подожмет губы и в слезы.
* * *Сижу в кухне за столом.
Доел суп с клецками и жареную картошку, скручиваю цигарку, сметаю с клеенки табачные крошки и говорю:
— Жена, где дети?
Долго молчит.
Потом отвечает, словно бы через силу:
— Я отослала их к соседу.
— Уж не думаешь ли ты, что дети только твои?
— Зачем мне так думать, Ваша? — и плечами пожимает, клетчатая кофта висит на ней, как на огородном пугале. — Да что же мне делать? Когда дети дома, ты на них кричишь, бедняжки и пикнуть не смеют. А потом подзатыльника дашь и уходишь.
— Еще чего не хватало! Что ж, по-твоему, я и наказать их не могу? Видали? Как-никак, черт возьми, я им отец!
— Наказывай, но в меру… и коли заслужат.
— Заступайся за них больше… со своей обезьяньей любовью.
— Уж лучше убрать их с твоих глаз, хоть поешь спокойно. За любовь свою я и терплю от тебя… Ладно, Ваша, я все снесу, ты только подкладывай себе побольше… Еще, еще…
— Не болтай чепуху и позови детей. Я хочу их видеть — отец я им или нет!
Пришли дети.
Держатся за руки.
Руженке было четыре года, Франтику пять.
Мальчишка весь в нее. Такой же низкий лоб, на голове воронье гнездо, козьи глазки, тот же нос и желтый подбородок. Все хворал, из уха у него текло. Голова вечно обвязана.
Девчонка — та в мою стать. Краснощекая, ядреная, как репка, толстая, и характером тоже в меня — взбалмошная.
Вошли и стоят молчком.
— Что надо сказать? — учит их Марженка.
— Добрый вечер… папочка.
— Хватит, — говорю. — Где вы были, дети?
— У Шашмовых.
— И что там делали?
— Играли.
— Ты, — обращаюсь к жене, — кажется, могла бы хоть немного присмотреть за детьми, чтобы не позорили нас перед соседями. Грязные, как чушки. Сними у мальчишки тряпку с головы, утри девчонке сопли… Полюбуйся на их руки, на ноги… Ведь если я не догляжу…
Дети вылупили глаза и молчат. Ружена приготовилась распустить нюни.