— А вы стали разносить эти сплетни?…
— О боже! Пан капитан… я не разносила…
— Хорошо, Лойзочка, это мы увидим!
— Пан капитан! Божка, моя самая верная подруга, ждет меня за дверью и может подтвердить, что про это я сказала только ей…
— Ну вот! Это я и хотел знать!.. Вы жаловались Божке, что такой-сякой пан лейтенант, у которого отец кастелян, а мать продавала апельсины, по три на пятерку, вес обругал, поскольку вы у него не убирали и пререкались с ним… Так вот, эта Божка, ваша самая верная подруга, которая, как вы говорите, сплетен не разносит, пошла прямо к пану лейтенанту и все ему выложила.
— Пресвятая богородица!
— Отец пана лейтенанта — директор городского училища, а жена его — дочь почтенного учителя… Понятно?
— Ага! Так во-о-от оно что! Теперь я знаю, почему Божка в последние дни так переменилась, теперь мне ясно, кто ее на это подбил. Это дело рук косоглазой турчанки, зубного техника. По-чешски двух слов связать не может, а каждый день с Божкой до полуночи лясы точат, кофе варят электрическим нагревателем, а между прочим, это запрещено!
— И даже если бы отец господина лейтенанта был кастеляном, ничего позорного в этой профессии нет. Даже будь он лавочником, и вообще… если он кормится честным трудом… Какое вам до этого дело? Вы мстите ему за то, что он на вас пожаловался. Это бессовестно…
— Ох!.. Мне… пан капитан… все равно… как вы меня накажете… если собираетесь… уж как вам угодно… Удивительное дело, ведь эта Божка со своей турчанкой жгут свет после девяти и окна закрывают бумагой…
— Три недели госпитального ареста!
— Пан капитан, три недели — это много… за такой пустяк. Может, дней семь, а? Мне нужно домой на храмовый праздник…
— Хватит. Идите!
— Так, пан капитан… Вот, значит, что я заслужила, это за мой‑то тяжкий труд? Так, значит, меня отблагодарили?
— Сказано вам, идите!
— Если бы пан капитан сбавил наказание, я бы еще много кое-чего рассказала… Хотя ладно уж, расскажу, будь что будет… Пан капитан… та драка, тот скандал в гостинице «У черной розы»… Я знаю, там были и Божка и эта турчанка… И еще знаю… с кем из офицеров они там пировали…
— Доннерветтер… марш!
— Да ведь… иду уж… стало быть… шуму‑то… уж конечно!..
* * *Вот так! А теперь послушайте, что со мной самим приключилось.
Отчитал я раз Марьяну, кухонную прислугу, по прозвищу Огрызок. За то отчитал, что она перед всем кухонным персоналом сказала мне:
— И не стыдно вам, старому пьянчуге? У вас же дома жена и дети!
Господа!
У меня в Свинянах трактир, рядом двадцать корцев пашни, мясная и колбасная лавка. Я спортсмен — классический борец. Я участвовал в схватках с Фриштенским и Шмейкалом, на афишах меня называли «грозный лев ческославянский», и спортивных наград у меня полный шкаф.
Вы только гляньте на мои мускулы!
Пожалуйста…
Раз! Пуговица отлетела, да уж ладно…
Вы только извольте взглянуть на мускулы, вблизи… ядро, а?
И представьте себе, это осмелилась сказать какая‑то пигалица!
Чего она только про меня не набрехала!
Начальству донесла, будто бы я вечером в коридоре обнимал Паржичкову из двадцать первой. Об этом по горячим следам она, мол, в ту же ночь рассказала Mapжке Стейскаловой, та, в свою очередь, — Ванде Криштофовой, а Ванда — Ветке Улиановой, а уж Ветка разнесла по всему госпиталю.
На поверке Ванда от всего отреклась и под конец разревелась. Господа! Я сроду не видывал, чтобы женщина так рыдала!
Пан капитан обратился ко мне:
— Барцас, может, вы ее простите? Она говорит, будто у нее тяжело больна мать.
Ладно, простил.
Выходим с ней вместе из канцелярии, а она по-хулигански высовывает язык и кричит:
— Мне, Барцас, плевать на вас!
Оборачиваюсь.
— Послушайте, вы! Что вы себе позволяете? Я фельдфебель…
— Вы еще это попомните! — взвизгнула она и убежала.
Я прямо остолбенел.
Подумал-подумал… и отправился в город выпить пива.
Неделю этак спустя получила моя жена анонимное письмо. В нем говорилось, что я, бесстыдник, ухаживаю за Паржичковой, что выпиваю частенько… и тому подобный вздор.
Письмо было адресовано старосте. Я с ним, с паном Цоуфалом, в добрых отношениях, только он, как на беду, был в поле, а его жена с дочерью распечатали письмо, прочли, ничего не поняли, но в конце там было написано: «Вручить несчастной пани Барцасовой».