* * *
На Шестилавочной жила
во втором доме от угла
перед флигелем
унтер-офицера Яковлева,
дверь в стене,
десять ступеней вверх,
еще три ступеньки на восток,
потом еще шесть,
дома всегда кто-нибудь есть,
на звонке надпись по кругу
для мила друга:
«Прошу повернуть!»
Заводи будильник звонка,
слушай шаги издалека
и в освещении цвета Аи
на вопрос: «Кто там?» —
отвечай: «Свои!»
13. «Тень горбуньи-пианистки…»
* * *
Тень горбуньи-пианистки,
старой феи;
на Басковом переулке
перед нею я робею.
Сказка Гофмана таится
в метрономе.
Синий снег летит и длится,
тихо в доме.
Ни числа, ни года; Хронос,
видно, грекам бог — и только.
Шитте, Шуман, Дварионас,
птичка-полька.
14. «Поставь мне Вяльцевой пластинку…»
* * *
Поставь мне Вяльцевой пластинку,
старый клоун,
поправь на стенке натюрморт
в простом багете.
Лампу зажги
цветного стекла,
чтобы душа моя не спала.
15. «У входа в музей граммофонов…»
* * *
У входа в музей граммофонов
станем пить чай.
Кто сказал «здравствуй», мой милый,
скажет «прощай».
Давай рукоятку покрутим,
пусть в раструбе время поет,
его волн прибой
высокой водой
ступени у ног зальет.
И тут же начнется осень,
и безвременник расцветет.
«Все-то сходишь с дистанций, Констанций…»
* * *
Все-то сходишь с дистанций, Констанций,
мытарь воздуха, сна имярек.
Скучно жить возле атомных станций,
на помойках чужих дискотек.
Что за доля тебе выпадает
выбирать Ойкумены края,
где действительность не совпадает
ни с одним из событий ея!
В небесах электрический сполох,
невесомая ткань на весу,
а на полюсе холода олух
лед сверлит, ковыряя в носу.
Оперилась юдоль, на пропеллер
в облака телеса подняла,
уводи коров, пастырь их Стеллер,
тает прорубь, не наша взяла.
Игрецов назывная порода
раскумарнлась, хлябь ощутив,
карнавальные Фрида и Фродо
в ореоле китайских шутих.
Пробирается некто ночами
(Фейерверк ли? Фрейшиц? Фейербах?),
страз в ноздре, капюшон за плечами,
мышь подмышкой и крыса в зубах.
Ах, Констанций, с ночного загула
возвращаться в свой час надлежит.
Но, на Пряжку попав из Стамбула,
переулок Джамбула лежит.
Спит Васильевский, снится Крестовский,
в звуковой волновой быстрине
невидимка поет Хворостовский
о почти позабытой стране.
«Лукоморье, глухомирье, воздух чувств…»
* * *
Лукоморье, глухомирье, воздух чувств.
Подари мне хоть какое: «Чу!» — из уст.
Петр и Павел час убавил, у крыльца.
Спит на листьях и на травах зеленца.
Лето, лето, лукоморье, пруд и луг.
Дай мне дольку от раздолья, милый друг,
ведь недаром, весела да зелена,
ходит-бродит брага летнего вина.
То волна найдет на камень, то коса,
лед и пламень, ледниковые леса;
чуть оплавлена опушка от жары,
так мерещатся пожары да костры.
Оборотишься — не верба и не ель:
только холод, только солод, только хмель.
«Ах ты, нежить городская…»
* * *
Ах ты, нежить городская,
село глухое,
смени сервер,
прекрати жевать жвачку,
протри зенки.