Это он у нас такими темпами третьим окажется. Не хочу. Только мой член там. В любой из дырочек. Первый раз такое — чтобы мне было не пофиг, кто там до меня или после. Обычно — похер.
Припугнули — мол распустим слух, что в две дырки пялилась. Не будем, конечно. Нехорошо. Да и зачем? Шантаж — это для слабаков. Но она-то этого не знает.
А потом подумал — кто-то после меня будет. Аж перетряхнуло. Физически — аж дёрнулся. Не бывало такого. Может потому что девочка? Крышу, как представлю, что на неё кто-то залез — сносит. Кулаки сжимаются сами, в висках стучит. Блять. Что за хрень со мной.
Мила.
Потом Олег стал обниматься с унитазом. Вижу — бледный, с синевой под глазами, волосы мокрые от пота, прилипли ко лбу. Слышу звуки рвоты — мерзкие, надрывные. Боря как заботливая мамочка трогал лоб — чувствую, как его большая рука ложится на Олежин лоб, осторожно, — разводил абсорбент, вливал. Мы бегали вверх-вниз — то порошок, то жаропонижающее, то я чай с ромашкой сделала. Пахнет ромашкой — сладковато, аптечно.
Пока уборщики — бодрые мальчик и девочка среднеазиатской национальности — убирали первый этаж, Боря пытался меня обнять и поцеловать. При людях не будешь разборки устраивать — так, за талию, за плечи, чуть прижмёт, коснётся губ. Чувствую его руки — ненавязчивые, лёгкие, будто случайные. Глупо из-за небольшого прикосновения что-то устраивать. Слышу жужжание пылесоса внизу, стук посуды.
Врач скорой — пощупал, расспросил — острое воспаление поджелудочной. Пить нельзя, диета. Я слышала, как врач чётко, по-деловому произносит диагноз.
— Как пить нельзя? — обеспокоился больной.
— Вот так!
Мы спустились на кухню. Деревянные ступени чуть подскрипывали. Первый этаж встретил разгромом — стаканы, бутылки, мишура на полу, запах вчерашнего алкоголя и остывшей еды.
— Мил, будь другом, можешь что-нибудь сварганить? — голос почти ласковый.
— Будь другом, не трогай меня больше и вызови такси, — ответила я, глядя прямо в глаза. Мой голос был твёрже, чем ожидала.
— Извини, я не думал, что опять больно, но ты всё равно никуда не едешь, — буднично, как сообщают прогноз погоды.
Я развернулась и пошла к холодильнику. Шаги отдавались в пустой кухне. Открыла — внутри холодный белый свет, обдало лицо прохладой. Вижу: яйца, сосиски, помидоры, упаковка феты. Руки действовали на автомате, доставая продукты. Пластик упаковок шуршал, стекло баночек позвякивало.
Пока стояла у плиты, слушая, как шипит масло на сковороде, вдыхая запах жарящихся яиц, Боря снова подошёл. Слышу его шаги за спиной — мягкие, осторожные. Чувствую, как его руки легли на мои бёдра, пальцы сжались, притягивая к себе. Тепло его тела обожгло спину.
— Ты обещал не трогать, — не оборачиваясь.
— Я не обещал, но не буду, раз больно, — чувствую его дыхание у уха. Убрал руки.
Разложила еду: ему — большую часть, себе — помидоры с фетой. Острый солёный запах сыра щекотал ноздри.
— Крутяк, — оценил. Стул заскрипел под его весом. Вижу — лицо расплылось в довольной улыбке. Ямочка на левой щеке. Кофемашина зашумела, заполняя кухню глубоким ароматом свежемолотых зёрен. Слышу, как стекает тёмная струйка эспрессо, потом шипит капучинатор, взбивая молоко в пышную пену.
На кухне Боря накрыл мою руку своей. Большая, тёплая, чуть шершавая от мозолей — чувствую каждую мозоль, каждую линию его ладони.
— Мил, извини. Нехорошо получилось.
Я смотрела на наши руки и пыталась понять, что чувствую. Не знаю — но прикосновение было приятно. Однако между ног тянуло тупой ноющей болью — напоминание, от которого не отвернёшься.
— Получилось?! — подчеркнула я неадекватность высказывания. Слово висело в воздухе — нелепое, оскорбительное.
— Извини.
— Боря, я домой хочу.
— Нет, — резко. Лицо переменилось — вижу, как его взгляд стал жёстче, брови нахмурились, стальные нотки в голосе. Воздух сгустился.