– Чего ты боишься, дуреха моя? – сказал он. – Приеду, обнимемся, враз все наладим.
Она как опомнилась. Ведь правда, он скоро приедет, у него и виза на руках, и билет есть, значит, ей еще потерпеть немного, и она почувствует родную, огненную тяжесть его тела, сильное, до боли, давление жесткой грудной клетки на свои ребра, и долго они, долго будут неспешно любить и ласкаться, стонать будут, плакать, и Коля оттянет назад ее волосы и взглянет в глаза ей своими глазами…
Ее обожгло.
– Ну, то-то! – сказал он, довольный. – А плачешь! Да мы с тобой горы свернем!
– А вдруг он помрет?
– Кто помрет?
– Юра, муж мой.
– Еще мне тут поговори! – Он оскалился. – Какой тебе муж! Муж тебе уже есть! – И хлопнул себя по груди. – Вот он, муж! А что это он вдруг помрет?
– Он болен. Гангрена. Я ведь говорила.
– Да как так: помрет? Там что, нету врачей? В Америке не помирают, я слышал.
Она заснула под утро и проснулась от страха. Небо было светло-розовым, только на горизонте тянулась мягкая серая полоса.
– Что с вами? – спросил ее Левин за завтраком. – Плохой сон приснился?
– Да, очень, – сказала она и замкнулась.
Сон был плохим, но дело было не только в самом сне, а в запахе, который преследовал ее всю ночь, и сейчас еще она не могла его забыть. Запах был, кстати, знакомым: так пахнет формалин. Во сне она ампутировала Колину руку. Рука была здоровой, сильной, поросшей редкими золотистыми волосками, и Нина не понимала, почему она согласилась, что руку нужно отрезать. Больница, в которой все это происходило, была незнакомой и находилась там, где вчера зарегистрировали ее брак с Лопухиным. Вокруг было много грохочущей горной воды, но только она была мутной и грязной.
– Да режь, не боись, – говорил Коля и сплевывал грубо в летящую воду. – Раз надо – так надо.
Замирая от того, что предстояло ей, Нина аккуратно положила крепкую Колину руку на белую тряпку и начала отсекать кожу, перерезать сухожилие, зная, что, как только она достигнет кости, придется пилить, и Коля не выдержит боли. Но он все шутил и плевался, стараясь попасть в середину реки.
– Тебе что, не больно? – не выдержала она.
– Ну, больно не больно, а надо терпеть. Болеть не бояться – волков не пасти.
Может быть, он сказал что-то другое, но, проснувшись, Нина вспомнила именно это: «Болеть не бояться – волков не пасти». Закончился сон как-то гадко: она вдруг почувствовала ненависть к этому здоровому, наглому мужику и тут догадалась, что это не Коля, а кто-то чужой, наверное, не человек, поэтому он и не чувствует боли, и, догадавшись, начала бить его, громко воя от отчаяния, стараясь дрожащим кулаком попасть ему прямо в лицо…
Вечером в воскресенье, вернувшись к себе домой, Лопухин увидел сидящую на ступеньке Агнессу. С тех пор как она в очередной раз исчезла, прошло месяца три.
– Ты не беспокойся, я ненадолго, – сказала Агнесса, тяжело поднявшись и завиляв всем телом ему навстречу. – Я собираюсь замуж, хочу забрать кое-какие вещички.
Они вместе вошли в душную неубранную комнату.
– Ой, Боже мой! – У Агнессы страдальчески надломились брови.
Лопухин подумал то же самое, что думал всегда, когда смотрел на нее: как случилось, что такая огромная красота досталась ничтожной и суетной женщине?
– Не надо на меня так смотреть, – сказала Агнесса. – Если чью-то жизнь я сломала, мой дорогой, то только свою.
И быстро вытянула руку, на которой сияло бриллиантовое кольцо.
– Да, да, настоящее, – вздохнула она. – И пахнет большими деньгами. Понюхай.
Прижала кольцо к его носу. Лопухин послушно понюхал.
– Ты мне посоветуй, – Агнесса улыбнулась с той самой блаженной беспомощностью, которую он хорошо знал. – Как мне удержаться и не рвануть сегодня в казино. Потому что там я проиграю это колечко, и кончится моя прекрасная помолвка. А он, – она сделала ударение на слове «он», – взял с меня честное слово, что больше ноги моей не будет в этом заведении.
– И ты дала слово?
– Дала. И не просто дала, поклялась.
– Чем?
– Тобой, – засмеялась она. – Есть только один человек на свете, который мне все еще дорог.
– Да брось ты! – сказал Лопухин. – Вранье это все.
– Вранье, но не все. Я стерва, я не женщина даже, потому что не люблю ничего и никого. Только играть. Я родилась для этого, – она запнулась. – Но все-таки… Все-таки… Когда я с собачкой на руках постучалась к тебе в дверь, я ничего не хотела. Только заснуть и не просыпаться. Меня выгнал любовник, денег не было ни копейки, сил тоже, но была эта собака, помнишь ее? Маленькая моя девочка, старушечка моя. Беленькая-беленькая, а носик черный. Представляешь, если бы у меня был черный носик? – она откинулась на диване и заколыхалась от смеха. В диване завыли пружины. Агнесса вытерла глаза салфеткой. – До сих пор забыть не могу. Собачка одна и удерживала. Я поклялась, что если мне откроет мужчина и у него будет доброе лицо… Тогда ничего. Поживем. И ты нам открыл.