– Какая-то чушь. Слишком много клянешься. Плохая привычка, – пробормотал Лопухин.
– Сейчас я тобой поклялась, – Агнесса вздохнула. – Мне вдруг захотелось нормальной жизни, показалось, что вот опять появился человек, который мне это все предлагает, пора успокоиться, бросить игру… Можно, в конце концов, полечиться. Ведь лечат других. Посижу на таблетках… А то ведь и сдохну в приюте каком-нибудь. Вчера мы зашли в магазин на Ньюбьери, он выбрал кольцо и купил. Ты хоть представляешь себе, сколько оно стоит?
– Не очень. А я-то при чем? Купил он кольцо. И что дальше?
– А дальше я почувствовала, что лучше поклясться, что брошу играть, а то не сработает. Сорвусь и забуду. А с клятвой вернее. – Глаза ее стали прозрачными, скользкими.
Лопухин легонько покрутил пальцем у виска.
– Какая ты жуткая, темная баба!
Она усмехнулась:
– Рука твоя как?
– Паршиво. Но резать пока не даю. Хочу побороться.
Агнесса прижала ко рту ладони:
– Прости! Я забыла про руку.
– Держи свою клятву. – Голос его вдруг сел, как при сильном волнении: – Не хочется ведь, чтобы руку отрезали.
Она медленно и глубоко вздохнула.
– Почему ты меня не спрашиваешь, откуда взялся мой новый бойфренд?
– Что спрашивать? Тебе достаточно зайти в любую забегаловку, выпить кофе, и кто-нибудь тут же возьмется.
– Опять угадал! Напротив клиники Святой Елизаветы есть кафе. И там всегда полным-полно врачей. Кофе хороший, не такой, как у них в столовой. Я туда иногда заглядываю, и все происходит так, как ты говоришь: обязательно кто-нибудь подсядет. Но все мелкота. А месяц назад подсел Жан Мари.
– Француз?
– Да, родился во Франции.
– И не мелкота?
– Нет, нисколько. Хотя, если со стороны посмотреть, ничего особенного. Лысый, плечики узкие. Но высокий, выше тебя. Глаза добрые. Голос приятный. Поговорили минут двадцать, он торопился, его пациенты ждали. Вечером пригласил в ресторан. А на следующий день снял мне квартиру. Мне ведь опять деваться было некуда. То в машине ночевала, то у племянницы.
– Что ж ты ко мне не пришла?
– Не хотела перегружать. Думаешь, у меня совсем совести нет?
– Думаю, что нет.
– Согласна. У меня совести нет. А у тебя вообще ничего нет. Какой смысл к тебе приходить?
– Тоже верно! – коротко хохотнул Лопухин. – Но клясться мной тоже не стоит.
Она закусила губу.
– Не стоит, не стоит! Но я же раскаялась. Ты пить, что ли, бросил?
– С чего ты взяла?
– Ну, так.
– Женился я, вот что.
– Женился? – Агнесса привстала. – Зачем?
Лопухин промолчал.
– Я испорчена мужским вниманием. Признаю. А с тобой мы жили в одной комнате, и ты на меня ни разу не покусился Вообще почти не замечал… Скажи я кому – не поверят.
– Так не говори.
– А эта жена твоя…
– Что?
– Ну, зачем ей… Зачем ей калека?
Лопухин отошел к окну. Агнесса легонько погладила его по спине.
– Миленький…
– Уходи. Поговорили.
– Я не сорвусь, – сказала она. – Не буду играть. Не волнуйся.
– Играй на здоровье! Мне что!
Она ушла. Лопухин вяло подумал, что в ее рассказе, может быть, не было ни капли правды. А может, все – правда. Он продолжал смотреть в окно, где шла обычная летняя жизнь: пробежала соседская кошка в ошейнике с колокольчиками, потом двое черных мальчишек пронеслись на велосипедах, потом на трамвайной остановке неподалеку остановился трамвай, и водитель громко – на все раскаленное солнцем пространство – объявил, что можно выходить.
И вдруг это все изменилось: высоко над деревьями появилась синева, явственно отделившаяся от светло-малахитового неба, накрыла собою двор, кошку, мальчишек, помойку, сарай. Она начала быстро темнеть, и уже не синей, а лиловой, пошла выше и доросла до облаков, дрожа белой пеной. Он видел, как эта волна медленно, очень медленно, постепенно становясь все темнее и темнее, приближается к нему, меняя свои очертания и словно бы строя гримасы. Он стал торопливо закрывать окно, но правая, больная рука, не слушалась его и только мешала здоровой руке, которая начала сильно трястись, как трясутся руки стариков и алкоголиков. Лопухин понял, что это конец.