Между тем Всеволод начал делать вид, что ревнует меня, и скандалы в нашем доме стали такими же частыми, как майские грозы. Я не верила тому, что он и в самом деле ревнует, потому что искренне не замечала в это время никаких мужчин. У Всеволода был волевой подбородок, глаза мягче бархата, темные брови. Женщины обращали на него внимание даже в троллейбусе. Когда он входил, они липким контральто вздыхали во влажном тепле и как будто плескало морскою волной: «А-А-Ах!» Но он делал вид, что все вздохи ему совсем безразличны. Может быть, оттого, что безразличны они не были, Всеволод и ополчился на мои «измены». Юрочка чувствовал приближение скандалов, как звери чувствуют приближение холодов. Он забирался под стол и тянул на себя скатерть, пытаясь укутаться ею. Через полгода я увидела, как Всеволод целуется с нашей соседкой Галинкой на лестничной клетке. Сломался лифт, я поднималась по ступеням, и на втором этаже, возле батареи, Всеволод целовал кругломорденькую, с пушком над серебряной губкой Галинку, чье совершеннолетие мы только что всем нашим домом отметили. Я ойкнула. Галинка раскрыла глаза, зажмуренные в поцелуе, смутилась и тоже заоикала. Развод наш был все же немного кровавым, поскольку мы долго делили квартиру. В конце концов, он взял деньгами.
И сон, как я в черном рванье убегаю, опять повторился.
Итак, я осталась одна. Вернее, с ребенком. Ребенок был тихим, себе на уме. Но это от боли. Бывает, что дети от боли взрослеют. Бывает, что резко умнеют. Бывает, что вдруг начинают безумствовать: красть вещи, к примеру, пытаться уехать в каком-нибудь грязном товарном вагоне. А мой стал себе на уме и притих. Но я не заметила этого. Во мне забродила тяжелая злоба. Она поднималась со дна, не давала мне спать по ночам, пожирала меня. Тогда я решила, что нужно клин клином, иначе не выжить.
Я стала ходить в нашу красноярскую филармонию, потом в театр оперетты, надеясь познакомиться с приличным человеком. Филармонию посещали в основном старики и студенты музыкального училища, а в оперетте было скучно: по сцене скакали козлами мужчины во фраках и пели, а в зале сидели семейные пары. В антракте я покупала себе кока-колу со льдом и тянула ее через трубочку, прислонившись к колонне. Семейные пары проплывали мимо, как иностранные суда. Глядя на накрашенные лица женщин и тихие, с местью в зрачках, лица спутников их, я видела, как в топках этих судов орудуют сотни чертей: они пляшут у грязных котлов, серый пар не выходит, как нужно, в трубу, а сгущается в тучи, и каждый из этих судов под угрозой.
Мысль о новом замужестве вызывала тошноту. Чего я хотела? Не знаю. Наверное, только любви. Да, именно так. Я хотела любви. А жизнь выжимала меня, как белье, выдавливая из сосудов и мышц, из кожи, из глаз, из печенки и легких потоки и сгустки отчаянья.
Резинкин, одноклассник и первая моя романтическая привязанность, приехал в Красноярск из Москвы всего на неделю. В Красноярске у него жили родители, скромные, непьющие, похожие друг на друга, словно они были не мужем и женой, а однояйцевыми близнецами. Но, кроме того, чтобы повидаться с родителями-близнецами, Резинкин заглянул в родной город по делу. Слово «дело» давно вышло из людского употребления и стало звенящим и крепеньким:
«бизнес». Резинкин приехал по бизнесу. Он позвонил мне вечером после самолета, и я вдруг обрадовалась так сильно, как будто приехал жених или брат.
– Давай повидаемся, Аннушка, – сказал мне Резинкин.
Голос у него остался таким же мальчишеским, и он точно так же пришепетывал. Это окончательно растрогало меня. Утром Резинкин был занят, а я не пошла на работу, потому что заболел Юрочка. У него поднялась температура, и кашлял он гулко, с надрывом и хрипами. Я вызвала врача. Юрочку послушали, заглянули в его темно-красное, воспаленное горло и сказали, что это вирусный грипп. Я испугалась, что наша встреча с Резинкиным не состоится, потому что мама моя стала капризной, могла и отказаться посидеть с заболевшим Юрочкой, раз у него грипп. Помню, как я стояла у окна своей жаркой комнаты, в которой сильно пахло водкой и подсолнечным маслом – Юрочке поставили водочно-масляный компресс, – смотрела на слабый снежок, летящий с высокого неба, и слезы душили меня.