– А мне ничего и не нужно! – шептала я в это высокое небо. – И пусть ничего не получится! Пусть!
Мне стало казаться, что все вокруг врут, стремясь доказать, что у них все в порядке, а я не хочу и не буду. Зачем? Мой Юрочка снова закашлял во сне, и я наклонилась, пощупала лоб. Он был все таким же сухим и горячим.
Почему я до сих пор не могу забыть эти тоскливые минуты в комнате, отсуженной у мягкоглазого Всеволода, светлеющий в сумерках профиль ребенка на синей, в бордовых цветочках, подушке, и запах компресса из масла и водки? Никак не могу. Это не забывается.
Мама позвонила и сказала, что придет через час и отпустит меня на встречу с Резинкиным.
– Он, кстати, женат? Анатолий Резинкин? – спросила она. – Очень славный был парень.
– Он, кстати, женат, – объяснила я ей.
– Ах, Боже мой! Да наплевать! – вспылила она. – Ты можешь дружить, с кем ты хочешь! Пожалуйста!
Резинкин явился с букетом. На нем была длинная серая дубленка и синие узкие джинсы. Ботинки, похожие на ковбойские сапоги, звякали своими железными подковами, пока он шел от входной двери в комнату, и по звуку можно было подумать, что это пришла лошадь.
Я тоже принарядилась, но мне было далеко до Резинкина. Кроме того, у меня ведь ничего и не было, кроме белых итальянских брюк, купленных в комиссионке, и двух связанных мамой кофточек. Все остальное, висевшее в шкафу, можно было носить на работу, но для свидания с москвичом, приехавшим к нам по бизнесу, не годилось. Я надела белые брюки, туфельки, не подходящие для вновь насыпавшего снега, и одну из этих нарядных и очень модных, как думали мы с мамой, кофточек. Зимнее пальто было старым, с полинявшей подкладкой, поэтому я легкомысленно набросила на плечи совсем тонкое, тоже купленное в комиссионке, мышиного цвета, весеннее. Все вместе смотрелось, наверное, странно, поскольку был март, еще длилась зима, а я нарядилась, как будто иду гулять с ухажером по солнечной Ялте.
– Не замерзнешь, сибирячка? – заботливо спросил меня роскошный кавалер Резинкин и тут же хлопнул себя по лбу. – Да мы же такси можем взять! Конечно! Какие проблемы!
Он остановил первую попавшуюся машину, мы сели на заднее сиденье, и Резинкин тут же начал обнимать меня и целовать в губы.
– Соскучился, Анна, – шептал он, моргая. – Ужасно соскучился я по тебе!
Слюна у него была жгуче-соленой, как будто Резинкин недавно съел воблу.
– Сначала, конечно, поужинать нужно, – и он укусил меня в щеку. Легонько, как Мура, соседская кошка, кусается, когда ее не выпускают гулять. – Потом мы поедем…
– Куда мы поедем! – Я вырвалась. – Юрочка ведь заболел!
– Поправится Юрочка! Ну, заболел… Все дети болеют.
В ресторане было много народу, играли грузины: два скрипача и пианист. Резинкин хлопотливо разместился за столиком, снял с меня пальто, с себя дубленку, бросил все это на свободный стул, отодвинул вазочку с цветами и жадно схватил меня за руки.
– Сдавать в гардероб наши вещи не будем? – спросил его официант и согнулся почти пополам. – Тут хотите оставить?
– Да некогда нам! – отмахнулся Резинкин. – Хотя… Знаешь что? Попроси, чтобы сдали, а мы тут пока что покушать закажем.
Подбежала молоденькая официантка с оттопыренным, как у африканки, задом, схватила в охапку пальто и исчезла. Вернулась минут через пять, Резинкин засунул ей деньги в карманчик.
– Ну, Аннушка, что будем пить? Водку любишь? А я коньячок. Есть у вас арманьяк?
Согнувшийся официант погрустнел, ответив, что нет арманьяка – увы, его нет, – зато водочка есть и разных коньячных напитков в избытке.
– Ну, что же вы, сибиряки? Несолидно! – сказал ему добрый веселый Резинкин и сразу уткнулся в меню.
Я тоже открыла и с первой страницы увидела, что лучше сразу закрыть. Любая закуска здесь стоила больше, чем я получаю в неделю.
Резинкин ел быстро и жадно. Он не сомневался, что эта ночь – наша, поэтому так торопился. Шашлык слегка зачернил его крупные зубы.
– Сухой! – Он кивнул на шашлык. – Ты подумай: хорошее мясо – и так погубить!
Тогда я спросила его про семью.
– У тебя ведь двое детей, Толик? Или я что-то путаю?
– Двое, двое. – Он буркнул, уткнувшись в тарелку, и уши его стали красными.