…все перемешалось, и стало темно. Так густо-темно, словно я в подземелье. Из всех прежних звуков остался один: слегка шелковистый, тяжелый, саднящий звук соединившихся тел и настойчивый скрип пышной кровати, как будто бы нас сейчас было трое: кровать, я и он. Потом я не выдержала, закричала.
– Еще? – прорычал он. – Понравилось, да? Скажи: «Ну, еще!» Что молчишь? Попроси!
И вдруг он ударил меня по лицу. Мне не было больно, хотя он ударил с размаху, коротким и резким движением.
– Не смей меня бить!
– Так тебе же понравилось! Сама попросила, моя золотая!
– Я не золотая, и я не твоя! Не смей меня бить!
– Нет, моя! Чья еще? Теперь уже точно: ничья! – Он всей своей силой обрушивался на меня, и вздымался, и снова обрушивался, а в глазах дрожало веселое синее бешенство. – Теперь мы с тобой на всю жизнь и до смерти! Запомни, моя золотая! До смерти!
И это все оборвалось. Я исчезла. Меня больше не было. Только шумящий, кровавый огонь.
Когда я с трудом разлепила ресницы, Руслан, не сказав мне ни слова, ушел.
Я приподнялась. Сквозь раскрытую дверь увидела, что он сидит за столом и пьет, запрокинувши голову. Тогда я взяла простыню с нашим запахом, всю мокрую, и завернулась в нее. Неслышно к нему подошла. Он все пил, и острый кадык с ярко-красной прожилкой дрожал под загаром.
– Когда тебе надо вернуться в гостиницу? – спросил он. Поставил бутылку на стол. Глаза, голубые, уже опьяневшие, меня словно не замечали. – В четыре?
Я сжалась.
– Нет, раньше.
– Ах, раньше? – сказал он. – Тогда собирайся. Не то будут пробки, застрянем надолго…
Я не шевельнулась.
– Давай, детка, в душ!
– Сейчас. – Я внезапно охрипла. – Сейчас.
– А то будут пробки, и ты опоздаешь.
Минут через десять мы сели в машину. Он вяло погладил меня по колену.
– Ты хоть погуляй тут немного, в столице… Есть пара местечек, вполне неплохих…
Но я стала камнем, а камни молчат.
– Да ладно тебе! – усмехнулся он грустно. – Обиделась, вижу. Такие дела. Я завтра тебе позвоню вечерком. Захочешь – увидимся. А не захочешь…
– Тогда что?
– Тогда не увидимся, детка.
Он затормозил перед самой гостиницей. Мы поцеловались губами, холодными, как два лягушонка. И тут от сказал:
– Ты знаешь, а я ведь тебя не боюсь.
Я не поняла:
– А кого ты боишься?
– Всех, кроме тебя, – сказал он. – Почти всех. Придут и прихлопнут. Накроют простынкой… Вот мне говорят: «Ты б охрану завел». А я не хочу. Почему не хочу? А кто его знает? Безмозглый, наверное, – он стиснул мне руку. – Ну, ладно, до завтра.
И сразу отъехал.
В гостинице двое высоких кавказцев с густыми усами вошли со мной в лифт. Попробовали познакомиться.
– Пахнешь! – сказал мне один из кавказцев. – Так пахнешь! Стоял бы и нюхал! Вся женщиной пахнешь!
Кровать в моем номере не застелили. Я сразу легла. Не дай Бог Резинкин придет без звонка! Но он позвонил.
– Толя, я заболела.
– А чем? – испугался Резинкин.
– Не знаю. Наверное, съела какую-то гадость. Живот дико крутит.
– Ну, вот… – Он совсем растерялся. – Анюта… Давай отвезу тебя к доктору, хочешь?
– Какой еще доктор? Попью чаю с медом, к утру все пройдет.
– Мне приехать к тебе? Ну, так, посидеть. Хочешь, яблок куплю? Они, говорят, хорошо помогают…
– Смотреть не могу на еду. Каких яблок!
– Так я позвоню тебе утром, идет?
– Но только не рано, а то я не высплюсь.
– Все. Договорились, – сказал мне Резинкин.
Я быстро разделась, нырнула в постель. Закрыла глаза. И опять, и опять… Все заново! Заново! Вот он срывает с меня это платье, и Машина кофта трещит, высекая лиловые искры. Вот он раздвигает мне ноги и входит. Вот мне прямо в глаз капнул пот с его лба. Вот руки его, вот горячие плечи… Везде его руки: внутри всей меня, они и сейчас там. Зачем он ударил меня по лицу? Не больно, не стыдно. «Сама попросила, моя золотая! Тебе ведь понравилось!» Да, это так. Пусть делает все, что он хочет, пусть бьет. Я дня без него не могу, ни денечка. Я встала, раздернула шторы. Шел дождь, и город блестел. Расцветающий город. Весь шумный, огромный и пахнет травой. Дыханье ее прорастает сквозь влагу. Мне нужно скорее уехать отсюда, как можно скорее, иначе умру.
Потом я заснула, и женщина с пухлым, недобрым лицом протянула ладонь.
– Где ягоды? – Я говорю.
– Нету ягод. Прошло твое время, моя золотая. В Москве сейчас пробки, нигде не проедешь.
Кто мог позвонить мне так рано? Не знаю. Ошибка, наверное. Бросили трубку. А может быть, мне это тоже приснилось?