– Готова? – спросил он ее очень бодро.
Она успела причесаться и даже слегка подкраситься. На ней была белая кофточка, черные шорты, и эта ее длинноногая хрупкость, и талия, какая-то слишком уж тонкая, скорее, годящаяся для подростка, и легкий загар на открытых плечах, но главное: эти спокойные чистые черты молодого лица и глаза, опять просиявшие прежней любовью, – все это он словно впитал в себя – быстро, одним только прикосновением взгляда…
– Полдня потеряли, – сказала она.
И тут зазвонил телефон.
– Ответь! Я не слушаю.
– Ты не обидишься?
– Нет, я не обижусь. Ответь, наконец!
Поначалу он ничего не мог понять. Адриана захлебывалась, и вместо предложений вылетали сдавленные куски слов.
– Что? Что? Повтори! – кричал он.
– Она перерезала вены! – Жена захлебнулась.
– Жива?
– Да, жива! Я с ней сейчас в реанимации. Утром. Я утром увидела… дома… в крови…
– Сейчас вылетаю!
– Она сейчас спит. Поставили капельницу… Говорят…
– Кто? Кто говорит?
– Доктор Тернер, он здесь… Они его вызвали… утром сегодня.
– Что он говорит?
Адриана опять зарыдала. Потом он услышал, как кто-то позвал ее. Кажется, Тернер, ведущий врач Одри.
– Мне надо идти, – сказала жена. – Вылетай, ради Бога!
Пот градом лился по лицу. Он вытер его рукой вместе с зажатым в ней телефоном. Нужно ехать в аэропорт, лучше, наверное, в Шереметьево. Нет, в Домодедово, ведь он и прилетел в Домодедово. И брать билет на первый рейс до Нью-Йорка. Он сел в машину. А кто это рядом? А, Вера. Да, Вера. Ему срочно нужно домой.
– Езжай осторожно, – сказала она. – До аэропорта отсюда не близко.
Она не спросила ни слова. Наверное, поняла, что нельзя. Но все это было неважным сейчас. Ему срочно нужно домой. И вдруг слезы страха – такого, который его раздавил, – покатились наружу.
– Мне нужно домой. С Одри там…
– Тогда давай я поведу, – сказала она.
От слез он не видел почти ничего, поэтому и уступил. Вера села за руль. Опять везде пробки, объезды, гудки. К двум часам добрались до аэропорта. С ним был только бумажник и те вещи, которые она собиралась взять в Суздаль.
– Сережа, с машиной что делать?
– С машиной? Максиму скажи. Он ее заберет.
Написал телефон Максима.
– Ну, все. Я пошел.
– Ты прости меня, слышишь? – сказала она.
– О чем ты? – нахмурился он. – Что за глупости?
Компания «Дельта» предложила единственный оставшийся у них билет в бизнес-классе. Он схватил этот билет, и тут объявили посадку. В бизнес-классе можно было задвинуть штору, чтобы никто не приставал. Восемь часов в самолете тянулись вечность. Иногда подступало так, что он зажимал рот подушкой. От слез было легче на две-три минуты.
Самолет приземлился. Он сразу набрал Адриану. Она не ответила. То, что можно позвонить прямо в клинику, не пришло в голову. Он позвонил маме, и слабым детским голосом мама сказала, что она тоже здесь, потому что у Одри сейчас операция.
– Какая?
– Ты сам все поймешь. Но доктор сказал, что ее нам спасут…
И мама заплакала.
Вот клиника. Двери. Вот лифт. К лифту очередь. Но втиснулись все. Вот комната для ожидания. Мама. И Петька с компьютером. Увидев его, они сразу вскочили.
– А где Адриана?
– В уборной. Ей плохо.
– Когда они начали? Что оперируют?
– Там нужно убрать гематому. Она ведь упала… когда это сделала…
– Когда она сделала что?
Жена вошла в комнату. Она была в джинсах. Живот выступает. В лице то же самое, что у него во всем его теле, – панический страх.
– Как ты долетел?
– Долетел, слава Богу. Когда они кончат?
– Они только начали. Часа полтора. Там же ведь гематома.
– Мне мама сказала. Как это случилось?
– Сейчас объясню. А кофе ты хочешь? Вот кофе. Налей папе, Петя.
– Не надо. Я выпью воды. Петька, сядь. Ты сам-то хоть ел? Возьми десять долларов. Тут есть столовая…
– Нет, папа, не надо, я ел. Мы с бабушкой ели.
– Она вскрыла вены. Не вскрыла, порезала. Мне тут объяснили, что дети так делают. – Глаза ее остановились. – Но чаще бывает, что им не тринадцать, как ей, а постарше…
– Неважно! У вас был скандал?
– Сережа! – Мама схватила его за руку. – Тут нет никого виноватого. Мы ужинали: Петька, я, Адриана. И Одри, конечно. Она рассердилась на что-то… Ей-богу, я даже не знаю, на что…
– На то, что стояла бутылка с вином, – сказал глухо сын.
– Она разлила всю бутылку, и я ей велела идти в свою комнату…
Адриана говорила без всякого выражения, с теми же остановившимися глазами.
– Она убежала. И я пошла сразу за ней. Она была зла на меня, очень плакала. Тогда я ушла и легла.