— Вы лжете, — сказал я. — Вы сейчас вторично его уничтожили. Но нет, ничего у вас не выйдет.
— Не разыгрывайте трагедий, — проговорила она. — Спокойной ночи.
В телефоне что-то щелкнуло, шум стал нарастать, зашушукались тысячи неясных голосов.
Выходя из телефонной кабины, я споткнулся. Подошел к своему столику и сел. В голове моей роилось бесчисленное множество путаных мыслей, а вернее, не было ни одной. Я заказал еще кампари. Официант принес его и сказал:
— Дама желает еще раз поговорить с вами. Я бегом бросился к кабине.
— Мне все-таки не хотелось бы так резко и внезапно с вами расстаться, — сказала она. — Вы идеалист и не в состоянии себе представить, что нормальные люди стараются устроить свою жизнь, как того требует время. Не сердитесь на меня…
— Я сказал было, что вы вторично его уничтожили. Разумеется, я преувеличил. Но ведь это вы тогда донесли на него.
Опять в трубке зашушукались голоса. Немая душная тишина окутала нас. Миссис Янг вдруг проговорила:
— Да. — Снова воцарилось молчание. — Да что вы знаете, — сказала она, — ничего вы не знаете с вашим дурацким идеализмом. Я на шесть лет моложе Германа, но я была тогда уже достаточно взрослой, я понимала, что он делает и к чему это может привести. Я не хотела его смерти, как вы могли подумать, ведь он был моим братом, я просто считала нужным его проучить, чтобы он понял, что о своей семье тоже надо думать. В те времена уже стали поговаривать о превентивных арестах. Арестованные-де должны уйти в себя, чтобы обрести путь к новой общности. А я не хотела из-за него быть исключенной из института, не хотела портить себе жизнь. Моя мать умерла, так и не узнав об этом. Он тоже ни о чем не подозревал…
Я отнял трубку от уха и оставил ее болтаться на шнуре, а сам, стараясь не шуметь, вышел из кабины и расплатился с официантом. Двери ресторана закрылись за мной.
По улицам я шел как во сне. Изредка у меня шевелилась мысль: а вдруг Герман меня заподозрил? Изредка, словно очнувшись от этого полусна, я внезапно узнавал какую-то улицу или площадь.
Из Лайонз Корперхаус доносились звуки джаза. Словно темные звери, стояли роллс-ройсы перед подъездами Парк-Лэйн. У баров толпилась молодежь, смеялась и пела. Чей-то голос произнес в полутьме:
— Не забывайте нас, сэр.
Я присмотрелся и заметил человека. Он стоял недвижимо и смотрел мимо меня. На груди у него была дощечка. Вглядевшись, я прочитал надпись: «Человек, живущий во мраке, остро нуждается в вашей помощи». Под ней имелась еще одна надпись, помельче: «Королевская школа слепых, Лезерхед, Саррей». Я порылся в карманах и вытащил несколько шиллингов.
Город был накрыт колпаком пыли, света и шорохов. В ночном небе горел отблеск дальних улиц. Воздух был пропитан ревом реактивных самолетов. Я почувствовал, что где-то далеко-далеко сосущая боль собралась в дорогу, чтобы напасть на меня. Ей предстоял долгий путь и спешить было некуда. Но я был уверен — она меня настигнет.
Перевод Е. Вильмонт.
Касберг
Сильный непривычный гул сотрясает воздух. Запрокинув голову, я стою на небольшой круглой площади, окаймленной со всех сторон домами, и кажусь себе совсем крохотным (площадь эта так отчетливо запомнилась мне, что я и по прошествии десятков лет тотчас узнаю ее), чей-то голос рядом со мной, вернее, надо мной произносит:
— Видишь аэроплан?
Я отчетливо вижу его, он летит низко, почти касаясь макушек деревьев; отчетливо вижу я и изогнутые железные кресты на его крыльях. Еще идет война.
Сыпал снег. Он валил крупными хлопьями, толстым ковром устилая дорожки между домами эпохи грюндерства{76}, улицы, палисадники. Я смотрел, как он пухлыми горками ложился на металлические шишечки оград. И чем выше вырастали снежные шапки, тем прекраснее, тише становился мир, тем сильнее смаривал меня сон. Одинокие угрюмые прохожие, что неверной походкой брели вдоль нашего дома, попадались все реже и реже. Снегопад усилился, разыгралась метель. Я чувствовал сладость от все поднимавшегося жара, вслушивался в непрерывные, убаюкивающие шорохи дома, который вдруг надвинулся на меня, как надвинулись на него горы снега. Затем мою кровать подхватил и унес куда-то горячий поток. Я спал, просыпался, понимал, что все еще сыплет снег, слышал за стеной далекие неясные голоса.
Казалось, этому не будет конца. Ни снегопаду, ни температуре. Ни многоголосой тишине. Ни разговору, который я слышал и не мог понять из него ни слова. Однако, несмотря на беспамятство, я ощущал рядом присутствие своих любимых предметов: белого с черными инкрустациями шкафа, в котором висит мое платье, и маленькой картины на стене, где изображен молодой человек в напудренном парике и с серебряной розой в руках.