Были тогда люди, которые предпочли бы, чтобы на месте симпатичного и несчастного офицера был изображен злодей, злодеи встречались гораздо чаще, они были, что называется, «типичны». Не каждый сразу осознал, что автор как раз и стремился говорить именно о таких людях, симпатичных и несчастных, и об их ответственности, о том, что борьба, которую немецкий фашизм вел против самих основ человечности, была бы невозможна без этих доверчивых простаков, убежденных в благородных целях своего командования, без попутчиков, которых мы могли наблюдать на каждом шагу в сотнях тысяч экземпляров. И поистине поразительна в новелле роль неумолимого молчания — этого оружия, более действенного, чем любой красноречивый протест, и сопоставимого по своей силе с настоящим конкретным оружием.
В книге Веркора «Битва молчания» сообщаются многие реальные обстоятельства, которые вошли составными элементами в его знаменитую новеллу. Он, сам офицер, переживший в 1940 году измену верхов и поражение Франции, столкнулся в собственном доме в маленьком городке с одним из таких утонченных немецких офицеров, которые, хотя и пришли во Францию в качестве оккупантов, знали и ценили ее культуру; он рассказывает, как обстоятельства вынудили его не отвечать на приветствия этого немца, даже вопреки собственной воле, хотя тот проявлял по отношению к нему величайшую вежливость. Веркор сообщает далее, как одному его другу, понимавшему по-немецки, случайно довелось подслушать разговор двух немцев, и вот что он рассказал: один немец был озабочен тем, что с исконным врагом — французом обращаются излишне мягко (в отличие, скажем, от поляков), на что другой возразил: «Пусть французы пока носятся со своими иллюзиями! Прежде чем мы их уничтожим, требуется пообрезать им коготки. Разве вы не понимаете, что так-то мы их легче обведем вокруг пальца?» Этот эпизод также вошел впоследствии в новеллу «Молчание моря». И наконец, существовала вполне реальная литературная фигура, имевшая отношение к «Молчанию моря», — имя этого человека Эрнст Юнгер. Я очень хорошо помню, как произведения Юнгера, одно за другим, переводились тогда на французский язык и заполняли витрины книжных магазинов. Веркор вспоминает:
«Я начал читать тогда «Сады и улицы»: записки обер-лейтенанта Юнгера, которые велись им изо дня в день, в самом деле весьма прочувствованные заметки о Франции, которую он впервые открывает для себя или обретает вновь… Я читал эти дифирамбы побежденной Франции, изливавшиеся из уст одного из ее победителей, с чувством глубокого стыда и досады. Я не думал, что это сознательный обман, результат приспособленчества. Автор казался мне вполне искренним… Я представил на своем месте более доверчивых читателей: какой соблазн принять этого немца за выразителя немецких представлений о нас! Какая опасность поддаться этому соблазну! Если Юнгер и не был сознательным сообщником, он оказался по меньшей мере в роли одураченного простака».
Веркор осуществлял свое литературное Сопротивление осторожно и дисциплинированно. Не принадлежа ни к какой партии или другой организации, он строжайшим образом соблюдал все правила подпольной борьбы. Только те немногие, коим это было необходимо, знали, что он является руководителем «Полночного издательства», в котором, несмотря на примитивное оборудование и крайне опасные условия работы, до победы над гитлеровскими фашистами вышло на редкость много значительных произведений. Пожилой человек, владелец крохотной типографии, расположенной напротив большого немецкого военного госпиталя, набирал и печатал рукопись в девяносто шесть страниц — на хорошей бумаге, благородными литерами — в течение трех месяцев: именно такого срока требовало соблюдение всех предосторожностей. Отпечатанные листы перевозились на велосипеде через весь Париж, и две сотрудницы Веркора их брошюровали. Даже тот, кто печатал, постоянно рискуя своей жизнью, не знал имени ни Жана Брюлера, ни Веркора. Ему был известен лишь посредник. Поль Элюар, с которым Веркор долгое время сотрудничал, узнал его имя только после Освобождения. Иначе было с Арагоном, который хотя и не знал его как Веркора, но знал Жана Брюлера — уже при первой встрече в условиях подполья Арагон благодаря своей поразительной памяти (они встречались однажды несколько лет тому назад) назвал графика его настоящим именем.