Вечерний свет

«Поэзия — вся езда в незнаемое» — сказал он однажды, и эту строку столь же часто цитируют, сколь быстро забывают. На пути в незнаемое Маяковский страстно, с присущим ему великодушием, состраданием и гневом искал и отвоевывал для поэта место в новом обществе. Он стремился быть повсюду одновременно — среди рабочих и крестьян, среди красноармейцев, среди детей, старался разъяснить и облегчить им их путь, показать миру, как нерасторжимо их будущее связано с будущим первого социалистического государства. Он сражался стихом за увеличение выплавки стали — и тем же стихом сражался за гуманность, за любовь, достойную нового человека. Он не чурался никакого задания. Он бурно требовал для поэта подобающего ему места в новом обществе, но и делал при этом буквально все, чтобы доказать, что имеет на это право.

Нельзя не расслышать нот потаенной нежности и решимости в громе его призывов, и не только в известном его признании, что он наступал «на горло собственной песне». Иные люди, не питающие к коммунизму дружеских чувств, утверждают в связи с этим признанием, что Маяковский достоин сочувствия. Но сам Маяковский, с упорной и молчаливой гордостью, также присущей его натуре, чуждался всякого сочувствия, даже в самых последних своих, предсмертных строчках, перед тем как покончил с собой. Он жестоко страдал от сложившихся вокруг него неблагоприятных обстоятельств и, поскольку не в его манере было о чем-либо умалчивать, писал также и об этом:

Хорошо у нас в Стране Советов
Можно жить,
                   работать можно дружно.
Только вот
                 поэтов,
                            к сожаленью, нету —
впрочем, может,
                         это и не нужно.

Он страдал от подлости своих преследователей, которые постепенно доводили его до роковой черты, и открыто вызывал их на бой.

Я кажусь вам
                     академиком
                                        с большим задом,
один, мол, я
                   жрец
                            поэзий непролазных.
А мне
         в действительности
                                       единственное надо —
чтоб больше поэтов,
                               хороших
                                             и разных.
Многие
            пользуются
                              напостовской тряскою,
с тем
        чтоб себя
                       обозвать получше.
— Мы, мол, единственные,
                                        мы пролетарские.
А я, по-вашему, что —
                                  валютчик?

С потрясающим, нередко наивным упорством он желал, чтобы его услышали и поняли все без исключения. В то время как недруги, окопавшиеся в Союзе писателей и журналах, затевали шумные кампании по поводу его «интеллектуализма» и «непонятности массам», Маяковский раздавал на своих вечерах опросные листы, чтобы выяснить, сколь многие слушатели его поняли, и с гордостью приносил домой результаты этих опросов. Но временами его мощное сердце сдавало, и он писал:

Я хочу быть понят своей страной,
А не буду понят — что ж.
Над родною страной пройду стороной,
Как проходит косой дождь.

Затем — и эта реакция также для него типична — добавлял:

«Несмотря на всю романсовую чувствительность (публика хватается за платки), я эти красивые, подмоченные дождем перышки вырвал».

Он мог бы сделаться великим мастером элегического жанра, но он пожелал не только стать продуктивным поэтом, но и добиться, чтобы его поэзия была продуктивной, активной, вторгающейся в жизнь и ее изменяющей. С непостижимой смелостью он избрал для себя совершенно новый путь и потому оказался новейшим среди всех новых поэтов.